Антэорий

Посмотреть на Ворона, сидящего в Багерлее, ходили косяками. И люди извне, и узники, из тех, что умнее и побогаче, кто смог договориться о коротком визите к маршалу красивым словом или золотой монетой. Эстебан лишь хмыкал, отводя взгляд от очередного визитёра, проходящего мимо его клетки, чтобы не зарычать, не кинуться на них не смотря на боль и безнадёжность попыток от злобы, как на победителей, так и на проигравших. Первых он, таРаканских шавок, просто ненавидел, вторых - презирал. И то, и другое было полностью взаимно, и Колиньяр недоумевал, как до сих пор жив. Не иначе как, Леворукий берёг, решив, что такой швали, как он, и Заката много будет. ... или что в жизни он мало мучился. Когда очередной посетитель, вместо того, чтобы брезгливо пройти мимо, остановился, вглядываясь в спасительную черноту, а после и вовсе зашёл внутрь, улыбаясь, Эстебан уверился в последнем. Окделл... ну кто бы сомневался. Ни одно из его злосчастий без него не обходилось.

***

Не прошло и получаса, как стража выволокла его прочь, держа цепко, но удивлении аккуратно. Впрочем, подпаленные рёбра и грудь с челюстью всё равно заныли - конечно же, освобождать его от оков и мук никто не собирался. Достаточно того, что в телегу сгрузили быстро, а не швырнули живым кулем. От качки к горлу подступила желчь. Эстебан, как мог, сглотнул, выравнивая голову, чувствуя, как по шее снова начинает течь кровь. Надо же, ещё что-то в нём осталось... О том, что краткое путешествие завершилось, он узнал, лишь когда его снова подхватили руки. Машинально переставляя ноги, держал голову как можно выше, даже когда его снова заставили рухнуть на колени перед креслом в котором сидел Окделл. Ричард, непривычно темный, с заострившимися чертами и пустыми глазами, оглядел его и хмыкнул, протянув руки к подбородку. Пальцами схватил его, аккуратно, без нажима, без лишней боли, но всё равно заставляя подавиться возмущением, вертя. - "Адрианова милость"? Умно. Верно, это был единственный способ, заставить тебя замолчать, не вырывая язык. Эстебан смаргивает непрошенные, но уже привычные слезы, с натугой проглатывая едкие слова и слюну. Ремень на шее, удерживающий четырёхзубую вилку, неумолимо давит на кадык, чуть сильнее обычного из-за ведущих по петлям пальцев. Колиньяр поднимает голову выше, выпрямляя спину, но очередная дрожь подводит, тело начинает крениться вбок, заставляя упасть на пол. Зубья скребут по грудине, оставляя врытины, но подбородок большей частью сохранить удалось, хотя голова от удара вспыхивает огнём. Сквозь слезы и боль, Эстебан различает, как Окделл поднимается с кресла, присаживаясь рядом, недовольно рыча. - Идиоты, я же сказал, что... Лекаря!

***

В шесть лет отец отвёл его в закуток позади замковой часовни, показывая ровный, хоть и немногочисленный ряд небольших камней. - Что это, отец? - Не что, а кто, Эстебан. - строго произнес тот, и повернул его голову, заставляя смотреть снова. - Здесь лежат те, кто меня разочаровал. Лишь различив на камнях буквы, Эстебан понял, что перед ним надгробия. Он тут же отступил на несколько шагов, вцепляясь в штанину родителя, но тот толкнул его вперёд, заставляя упасть на колени перед самым крупным, и взгляд сам собой уцепился в цифры "378-384" Он... он был с ним одного возраста... Жоан-Эразм, не дождавшись, когда Эстебан встанет сам, схватил его за плечо, поднимая, и с зарождающейся злостью произнёс: - Надеюсь, ты так не поступишь...

***

Конечно же, отец никого не убивал - как узнал Эстебан позднее, могилы принадлежали его братьям и сёстрам, большая часть из которых умерла в младенчестве. Он сам был шестым по счёту и четвертым сыном. Имени первого он так и не узнал. Но слова отца отпустить не мог, как и тот - его самого. Как их обоих не может оставить в покое род. Когда восемь поколений подряд служишь стране, земле, верность ей впечатана в кости. Протекает по жилам, замешанная на крови и материнском молоке. Дремлет в самой глубине памяти старыми, как охровые горы Эр-Сабве, колыбельными. Однако, для других, для тех, кто служит этой стране не четыре века, а четыре тысячи лет, плоть от плоти, кровь от крови, это ничего не значит. И его кровь для них - что пыль под ногами. Грязь. Навоз. Даже если имеет титул, выше которого только королевский. Шестой и последний герцог Талига, Жоан-Эразм не видел в сыне личность, лишь очередное живое орудие, которому предстояло служить этой стране. Единственное, что следовало знать для смягчение его вины, так это то, что себя он тоже человеком не воспринимал, как и большинство потомков медвежьего рода. Потребность быть нужным, быть необходимым, служить, в Колиньярах была изначально. Это доказал ещё Себастьян, чьей службы не смог принять Создатель, но Франциск, принимая его присягу, тоже не прогадал. Медведи служили ему не за страх, не за совесть, не за Честь, которой так кичились эории - за саму возможность жить. - Нам не простят, Эстебан. - говорил он, ещё непонятно для детского разума, слишком сложно, но так, что слова намертво врезались в память. - Не простят того, что однажды косолапый медведь, мужлан и чернь, стал равен потомкам богов. Спесь и гордыня - гремучая смесь, особенно в руках тех, кто слышит скалы и смотрит ветром. - Но ведь... - Эстебан беспомощно и растерянно огляделся на портрет. - Ты же мне рассказывал, что... Жоан-Эразм вздохнул и сам обернулся к картине. На полотне, по моде начала круга, крепко схватившись за предплечье один другого, сидели двое: темно-рыжий, даже бурый одноногий мужчина с другим, чуть более молодым, сероглазым и светловолосым, оба с маршальскими перевязями. Дени Колиньяр и Ричард Горик - самый вопиющий маршальский дуэт в истории, после Рамиро Алвы и Алана Окделла. Служба, перешедшая в дружбу, что пережила одного из них на несколько десятков лет. Эорий, что как от огня бежал от своего титула, исправляя чужие грехи, и второй в роду, которому только предстояло укрепить силу семьи, войдя в историю как символ справедливого и строго судьи. Колиньяр потерял ногу, прикрывая собой Окделла, и он же был одним из тех, кто ходатайствовал о том, чтобы Ричард получил перевязь. Это Дени расследовал заговор против Олларов, освободив из темницы не только самого маршала фок Варзова, но и его дочь, невесту Ричарда . И это Ричард Горик привёз в Эр-Сабве тело Себастьяна Колиньяра из Агариса, позволив Дени проститься с отцом... Говорят, Серебряный Медведь стал таким как раз в тот день 41 года круга Скал, когда услышал о гибели своего друга и побратима, поседев в одну ночь. Жоан-Эразм через силу отвёл взгляд от клинка с золотым плющом в ладони пращура. Талиг - бесконечно алчная, жадная до крови страна. Сколько бы его предки её не проливали, удерживая власть, сколько бы усилий не тратили, подтверждая верность роду Франциска, ей всё было мало. - Да. Однажды нас признали равными. Поэтому, мы должны стараться ещё больше. Ноймаринен и Ариго понадобилось два круга, чтобы их прекратили считать выскочками и полукровками. Значит, на осталось продержатся ещё один.

***

Вскоре Эстебан и сам начал ощущать... это. Словно мерно бьющий градинами-песчинками в затылок песок, отмеряющий время до их падения. Лживыми улыбками. Презрительными взглядами. Словами, в которых чести столько же, сколько и приличий, то есть - нет вовсе. Эстебан не понимает, чем заслужил всё это, пока до него не доходит: факта его существования уже достаточно. Как садовнику для вспыхнувшего гнева хватает очередного бутона на самовольно возникшем в его цветочном царстве сорняке. Он - живое обещание того, что Колиньяры так просто не сдадутся, что продолжат марать сиятельное общество чистокровных и мир своей грязью. Поступками и словами, деяниями и подвигами выгрызать среди них, полных благородства и чести, себе место. И разве за то, что такая дрянь только посмела об этом помыслить, не то, что воплотить - её не стоит уничтожить? Эстебан знает, нутром чувствует - без Олларов им не выжить. Слишком много славы и силы сумели забрать за один лишь круг, слишком много глоток успели перегрызть будучи цепными псами, слишком... не похожи на тех, у кого, кроме древней крови и не менее древних подвигов, не своих даже, ничего не осталось. Другое дело, скверное дело, что даже те, кому они верно служат, хотят их уничтожить. Эстебан не знает, с чего кардинал вбил себе в голову, что их род только и ждёт того, чтобы прибрать к рукам Талиг. С чего бы? Эр-Сабве - самый маленький из феодов в стране, но и эти земли его род едва смог сделать своими, приведя к процветанию. Скально-степной огрызок, в котором даже ызарги были редкостью и интересоваться которым начали исключительно при Себастьяне, и то, потому что пращур уговорил большую часть своих сослужившев переселиться к себе, формируя хотя бы видимость защиты на границах. Эр-Сабве - предверие Заката. На севере - полустепь-полупустыня без единого крупного источника воды на два дня пути, без дорог с одними направлениями и с то ли одичалыми, то ли изначально дикими немногочисленными группками ягов, на юге - отвесные скалы, первыми встречающие формирующиеся под летней жарой ураганы и шторма. На западе и востоке - "дружелюбные" соседи, одна Агария чего стоит... На то, чтобы жить, жить, а не выживать из последних сил, понадобилось три века и большая часть чудом собранных предками денег. Те, кто считает, что сейчас у его семьи их много, просто не знают, во сколько обходится одно содержание акведуков, обеспечивающих жителей водой с гор и скважин. Сами бы попробовали пожить в пустыне, где скорпионы вырастают длинной в бьё! Тут бы со своей землёй разобраться, бед не допустить, а они о всём Талиге говорят! Обида, хоть застарелая и давно привычная, но всё же подгрызает грудину изнутри. Это от неё, а не от усталости, дрожат кисти, заставляя выронить меч. От неё и от презрения во взгляде наставника-кэналлийца, что польстившись щедрой оплатой, просто не ожидал, что честно полученное от герцога золота просто негде будет толком потратить. Эстебан наклоняется, почти падая, но успевает подставить колено, подбирая меч, чтобы продолжить занятие. Когда у его предка не было даже хлеба, чтобы накормить свою семью, тот в буквальном смысле выбил его, его и титул, завоевав всю Эпинэ. Когда остальные считали его сына выскочкой и прихлебателем узурпатора, тот смог войти в легенды как символ справедливости и правосудия. Другого его пращура до сих пор считают гением и тем, кто позволил науке развиваться отдельно от церкви. Его отец был одним из тех, кто вместе с Алвой не дал свершится мятежу, который совместно готовили несколько стран. А значит, он не имеет быть права слабым, быть быть неумелым, быть... Он иначе просто не сможет быть. Как и его семья. Люди Чести считают их теми, о ком даже упоминать непристойно. Соратники Алвы и большая часть ординаров - людьми, с которыми не стоит связываться. А новое дворянство... Для "Лучших Людей" Колиньяры - что тряпка для быка. Ведь было много прочих, достойных и достославных, но титул герцога выдали только им. Не слишком ли много чести для дикой медвежатины? Как оказалось, слишком. Слишком много чести в них самих, раз умудрились настроить против себя весь Талиг. А всего-то и нужно было, что жить, следуя семейному девизу: Сила. Верность. Справедливость. Для многих этого действительно показалось много...

***

В Лаик вечная ноющая боль за грудиной уступает, давая дышать полной грудью впервые в жизни. Эстебан пьян, пьян свободой, которую другие считают тюрьмой, и не может сдержать ухмылки. Четверть года взаперти? Что это по сравнению с большей частью жизни там, где идти просто некуда? Где можно сбить ноги в кровь, идя днями напролёт, но не то, что встретить человека, а даже зверя кроме ызаргов, скорпионов и грызунов? Где огромная библиотека - не прихоть или попытка выделиться, а лекарство от сумасшествия? Где большую часть года жара сушит землю до трескающейся ярко-ржавой глиняной корки и выступающей на камнях кристаллов цветной соли, а ниточки вихрей и ураганов танцуют тут и там? Эстебан с восторгом выдыхает облачко пара, ест пресную, а не полную соли даже после недельного вымачивания в чистой воде пищу, и начинает понимать, почему отец и остальные прикладывают столько сил, чтобы жить. А потом... Потом он встречает Окделла. Бедного надорского герцога, одного взгляда на которого хватает, чтобы понять - он тоже верен. Но не себе, а чужим словам, чужому долгу. И... И Эстебана снова охватывает обида. И это - потомок и тёзка Ричарда Горика? Того самого, по которому его предок так скучал, что даже будучи калекой и стариком, но регулярно, раз в несколько лет, навещал, приезжая из Эр-Сабве в Придду в храм Адриана, где тот и обрёл последнее пристанище? Наследник одного из богов на земле кисло смотрит в миску и вокруг, отпугивая своей вытянутой мордой всех даже сильнее, чем Спрут. Эстебан мерно пережёвывает кашу, разочарованно отводя взгляд в сторону. Нужно было давно привыкнуть к тому, что мир вокруг и люди в нём не будут соответствовать его ожиданиям, но... Прощаться с мечтой, хоть и мертворожденной, всегда больно. ... Особенно когда ту, внезапно воскресшую, отнимают перед самым его носом.

***

... Он отнимает их все, одну за другой, походя, совсем этого не зная, не ведая, насколько разрушителен каждый его вздох для Эстебана. Служба у Алвы. Обучение у достойного господина, что принесёт ему опыт и почёт, которые позволят продолжить службу, исправляя пошатнувшееся мнение о семье своей верностью. За что это тебе, Окделл? Ты сбивал руки в кровь, раз за разом оттачивая удары и связки? Ты зазубривал талмуды наизусть, чтобы не прослыть деревенщиной? Ты пил яды, до тошноты, до судорог, до забытья в несколько суток, лишь бы не умереть случайно от укуса или удара твари, решившей, что ты зажился на этом свете? ... Это снова из-за крови, да? Эстебан готов себе вены выгрызть, если ему позволят заполнить их новой кровью, чужой и чистой, если это поможет изменить чужое, о себе и семье, мнение. Да, он смог выбиться в первые места, своим умом и знаниями, навыками, силой, смог получить неплохого сеньора и даже постепенно получает авторитет под его крылом, но... Но это всё рушится, рассыпается на осколки, как соляной кристалл под тяжелой пятой - до горечи на корне языка. Сначала - нелепая дуэль, которую ему удалось свести к честной, один на одного с Окделлом, и которую его запаздывающий сеньор не удосужился остановить иначе, как выстрелом. Сначала - пуля в плечо от господина, затем - клинок в шею от оруженосца. Оба удара, каждый в отдельности, могли отправить его в Закат, но он, волей Создателя(или Леворукого, тут как поглядеть) выжил, хоть и надолго, больше чем на год, оказался прикован к постели и едва не остался калекой. Правая рука до сих пор полностью не вернула себе подвижность, и после Багерлее вряд ли сможет, пришлось переучиваться на ведение боя левой. А потом... потом было даже хуже: Октавианская ночь, смерть Сильвестра, отец... Эстебан не мог его винить - слишком хорошо знал, зачем и почему тот поступил. Не из наживы, нет... Он хотел получить короля. Настоящего, действующего самостоятельно, правителя, которому он был готов служить... Того, в кого мог верить, потому что в иное не осталось. Жоан-Эразм служил закону и Талигу - и тот, и другой его подвели, чуть не лишив его сына руками его вечного любимца Алвы и его надорского выкормыша, без всякой совести и чести в должный внезапный час укусившего, точно крыса, пригревшую его руку. Так что, Эстебан его не винил, хоть и во время возврата на службу было тяжелее прежнего: веры ему, сыну Колиньяра, не было, но и людей не хватало, а маркиз из кожи вон лез, чтобы сохранить мир в Олларии. Эстебан кусал до крови щёку изнутри, каждый раз ловя презрительный взгляд Савиньяка, но упрекнуть в чём-либо его было нельзя. Эстебан жил не для себя, а выслуживал головы матери и сестры, отосланной подальше, под опеку верных Маршалу людей. Как оказалось позднее, ссылка обернулась благом, потому что Урсула и Анна-Рената оказались в полной безопасности, когда столицу начали захватывать. В отличии от него.

***

То, что он выжил при штурме - тоже чудо. Почти привычное для него, если подумать, а потому - взымающее плату болью в полной мере. Когда Эстебан очнулся, Окделл снова сидел в кресле, уже напротив кровати, лениво подкидывая "милость" на ладони. Хмыкнул, снова прочитав "я отрекаюсь", безошибочно определив, что его пленник пришёл в себя, произнёс вслух. - Даже жаль, что ты никогда этого не произнесёшь. Скорее, сам язык отгрызешь. Упрямый и гордый... - он переводит взгляд на лицо Эстебана, с улыбкой признавая: - Мне всегда это в тебе нравилось. Эстебан сжимает ткань простыни в руке, чувствуя, как дрожит, безвольно, под судорогой, подёргиваясь, кулак правой и сипит: - Окделл, ты свихнулся? Надорец сочно, запрокинув голову, смеётся во весь голос. Он... он действительно изменился. Слишком сильно, чтобы это не вызывало опаски, особенно учитывая положение Эстебана. - Да, и давно... - кивнул герцог, пересаживаясь с кресла на кровать. - Но ты первый, кто заметил и сказал вслух. Впрочем, иного от того, кто обвинил Арамону после попытки своего удушения, я и не ожидал... Эстебан нахмурился, усилием воли оставаясь на месте, хоть дрожь подавить и не смог. Дрожало всё: руки, на которых он приподнимался, шея, отвыкшая от свободы, всё его тело, слишком слабое от долгого плена, чтобы дать отпор. - Наша безопасность - его долг. И он его не исполнил. - твёрдо, хоть и на грани шёпота, ответил Эстебан. Окделл, скупо, но пристально его оглядев, снова улыбнулся, но нежнее. и мурашки, бегущие по хребту Колиньяра, стали крупнее. Он был в мягкой постели, переодетый в чистую одежду. Каждая его рана была обработана и перевязана. И никаких оков. Эстебан не верил Окделлу, а потому его забота настораживала, побуждая глубинный, словно из детства, ужас. Потому что хорошего от Окделла ждать не стоило. Надорец довольно зажмурился, прикладывая вилку под подбородком Эстебана, заставляя того потянуться ему навстречу, чтобы снова не ощутить зубья в своей шее. Оглядел, поворачиваясь сам, точно любуясь чужими хмуро сведёнными бровями и поджатыми губами, ещё блеклыми из-за недостатка крови, но такими яркими в его памяти. - Боишься? Колиньяр не удостоил его ответом вслух, лишь взглядом. Упрямые, изжелта-зелёные с ржавыми крапинками глаза, живые вопреки полумертвому телу, сверкали из глубины мерно и мощно. Не боится, нет. И никогда его не боялся. Даже когда стоило. - Зачем. Я. Тебе? - снова выдавил тот из себя слова. Лекарь сказал, что то ли из-за небрежности палачей, то ли по злому умыслу, Эстебан едва не порвал себе связки. В ближайшие дни ему стоило поберечь голос, если он не хочет остаток жизни говорить шёпотом. О, Ричард скажет ему, обязательно. Но позднее. Никто не думал, что Колиньяр, после всех тех проблем, что он устроил войскам Альдо, выживет. Но тем лучше - ему предстояло взять на себя часть чужого гнева, раз уж с Алвой они никак не могли разобраться до сих пор. Но Алву народ любил, а Эстебан... Это Эстебан. Тот умел виртуозно вызывать неприязнь. Поэтому, до казни тот должен был дожить. Ричард смог его забрать под предлогом того, что тюремщики своим пренебрежением добьют его вернее, чем требующая крови толпа. Ричард скрыл "милость" в глубине своей ладони, отодвигая зубья, и сам, двумя пальцами, их повторяя, с нажимом провёл по мягкому натяжению кожи и мышц под ней вплоть до бинтов на шее. - Ты... нужен мне, Эстебан. Сам не знаю, почему, но... Ты нужен мне. Зачем-то. Считай это прихотью. - выдохнул Ричард Эстебану в щёку, продолжая улыбаться так широко, что между зубов мелькал кончик языка, и на это тот всё же ответил: рыкнул, поднимая губу, оскаливаясь, попытался рывком отстраниться, но лишь бессильно свалился обратно на подушки. Ричард рассмеялся, отбивая ладони о колени, и, всё ещё весело покачивая головой, вышел из комнаты, оставляя Колиньяра одного. Едва за ним закрылась дверь, как с лица Окделла полностью сползла улыбка, как и любые иные оттенки чувств. Впрочем, тех, что внутри, это не касалось, и главное осталось с ним: Эстебан одними своими реакциями полностью окупил все затраты на то, чтобы сделать его своим.

***

Что от него осталось? Пепел. Ошмётки. Осколки. Память. Скалы помнят. Камни помнят. Помнит Ричард, но не то, кем был и кем является сейчас. Говоря по Чести, ему и не очень хочется. Ричард Окделл, оруженосец Первого Маршала, был слаб. Слишком слаб. Мальчишка просто не выдержал того, что на него свалилось, раскололся от ударов, рассыпался пустой горной породой, каменной пылью. Пыль осела, легла, спеклась монолитом, из которой боль и время, точно резцы вытесали тварь, которую выгнали бы и из Заката. Эсти-Эсти-Эсти... твоё счастье, что никто с онемевшим пленником разговоров не вёл, иначе знал бы, как теперь зовут твоего хозяина. И что прозвище Надоский Мясник тот получил не только из-за фиаско на коронации. Вряд ли бы это тебя испугало... нет... Он не помнил, чтобы Колиньяр когда-либо боялся, даже когда тот оказался на грани смерти из-за удушья. Удивлен - да, и пытался запомнить всё как можно чётче, от чего глаз и пучил, но страх... Иногда Ричард думал, что Колиньяр слишком для этого глуп. Когда вообще думал о бывшем однокорытнике, что случалось очень редко. И всё же было.

***

Эстебан царапнул ногтями по тонкой, хорошо выделанной коже, прослеживая мягко, по сравнению с предыдущей, давящую на кадык полосу под радостным, точно у ребёнка на ярмарке в честь Осеннего Излома, взглядом Окделла. Корчить оскорбленного до глубины души, готового от подобного позора удавиться самому или придушить надорца не стал, но глаза так и горели изумрудным Закатом, обещая устроить Окделлу оный при жизни, если возможность появится. - Ручной ворон был, - несколько дней покоя и тишины сказались на голосе Эстебана лучшим образом, более того, придав ему замечательную, вкражчиво-томную хрипцу, даже как-то слишком сильно воодушевляющую Окделла, что её слышал. - Ничего умнее, чем повторить чужой каприз, не смог? - Ничего умнее, что позволит тебе выйти из дома, не будучи растерзанным толпой без кляпа во рту или "милостью" на шее - нет. - покачал головой Ричард, выдыхая. Эстебан действительно был виртуозом в плане ненависти, умудрившись даже почти без голоса за несколько дней довести прислугу до того, что те ненавидели его даже сильнее Ричарда, а для этого нужно было очень сильно постараться. Поэтому, оставался ошейник - как символ того, что этот зверь приручен и вреда никому не причинит. И что хозяин будет очень, очень недоволен, если его собственности причинят вред. - Собирайся быстрее, нас ждут в гарнизоне. - Эстебан поднял бровь и Окделл пояснил, взмахнув рукой. - Альдо поручил мне исправить всё, что успел натворить Айнсмеллер.

***

Одно к одному. Камешек к камешку, слово к слову, Эсти - к делу. Кто, как не тот, кто выполнял все обязанности коменданта в последние месяцы до переворота, должен уметь снова навести в городе порядок? И ему помощь, и Эстебан не будет забивать свою чудную рыжеватую головушку всякой чушью по поводу зачем он его забрал и держит подле себя. Ричард... Понятия не имел. Просто что-то внутри вопияло о том, что Колиньяр нужен ему - и всё тут. Отчасти, Ричард это желание разделял и даже воплощал, но пояснить словами не мог. Просто Эстебан, живой Эстебан, принадлежал к той части его жизни, в которой мир не был так бритвенно-прост, и понятен но при этом всё остальное было проще. Эстебан... принадлежал тому Ричарду, которого уже не было. А Ричард нынешний, как его наследник и приемник, старался сохранить всё, что от него осталось. Пусть это даже полумертвый мальчишка, должный давным-давно кормить червей.

***

Ричард с восхищением перебирает темно-медные пряди, отмечая: - В Лаик они не были такими длинными... Жаль, такая красота! Эстебан злобно-сонно пытается прожечь его взглядом, скребя рукой по груди поверх рубашки. Поездка в гарнизон и разбор отчётов порядком вымотали его, настолько, что какой-то момент рука попросту рухнула вниз, роняя перо и ударяясь о край столешницы, напрочь отказываясь двигаться в ближайшее время. Наблюдавший за его рабочими мучениями Окделл лишь рассмеялся и приказал готовить карету обртно до дома. Забираться в седло Эстебан ещё пару месяцев не сможет, не говоря о большем. Да и... не стоило. Вряд ли сиятельный Альдо 1 отложит казнь на больший срок. Внезапно, его взгляд и лицо меняются, и Колиньяр тянет: - Так ты меня для этого забрал? Ричарду понадобилось почти половина минуты для того, чтобы понять, о чём он и Ричард прыскает. О, ну естественно... - Ну, об этом я не думал, пока ты мне не сказал, но... - Ричард шагает пальчиками по чужому плечу. Он лежит на боку возле Эстебана, который настолько устал, что толком пошевелиться не может, и это... успокаивает. Колиньяр, очень внезапно, но невозможно точно, напоминает ему матушку. Тем же полным брезгливого возмущения и праведного негодования взглядом, от которого Ричард расплывается в улыбке. Об этом, как и о многом прочем смежном он действительно не задумывался. Да, даже лёжа рядом с человеком, с которым он буквально может делать что угодно. Хотя, стоило, если вспомнить как сам Окделл не раз подмечал красоту того же Ворона, а Эстебан и вовсе первый предположил, что Ричард будет чудесно смотреться в постели с мужчиной. В его... увлечении Эстебаном нет ничего эротического, по крайней мере, пока. Раньше он о подобном и помыслить не мог, сейчас, впрочем, тоже, хотя Ричарда изрядно забавляет ошеломление Колиньяра, который это сделать попытался. Ричарду просто нравится то, что тот рядом. Как питомец. Собака. О, Ричард любит собак! А тут - целый собственный медведь с мягкой шкуркой-кудрями и взглядом стыдливой эреа. С ним действительно можно делать всё, что угодно, Ричарду никто слова не скажет, даже Альдо, узнав, что Окделл уморил пленника, лишь улыбнётся, понимающе кивая. А значит... можно. Можно касаться, можно быть рядом, можно всё, что он не мог себе позволить, ни с товарищами, ни с семьёй, ни с вечно отталкиающим его эром. Ричард тянет за волосы, без боли, но с усилием, приподнимая голову и касается щеки губами. Не целует, нет, даже по его не особо опытным меркам, это не поцелуй. Несколько секунд спустя, Ричард, не отрываясь, скашивает взгляд - Эстебан, с совершенно чудесно суженными зрачками, смотрит на него без отрыва. А после поднимает подрагивающую от напряжения кисть, сжимая её в кулак. И бьёт его в скулу твёрдой и тяжёлой рукой.

***

Это был первый раз, когда Окделл его наказал. Другое дело как, но... Эстебан не собирался вызывать его гнев так рано - он не идиот, чтобы хоть как-то противостоять, чтобы хоть что-то сделать, ему нужны силы, а без Окделла набраться их не выйдет, но... Видит Создатель, тот и святого выведет! Вот же... Окделл! И вздумалось ему познавать гаийфийский грех с его помощью, Алвы, что ли, мало оказалось? А может, в том и есть план? Довести его до отчаяния, до столь сильного для мужчины позора и унижения через... У Эстебана сводит зубы от этой идеи, но после он облегченно машет головой, изгоняя дурную мысль. Неет... Это же Окделл! Тот до такого просто не додумается! Он же оплот талигойской добродетели, твёрд и незыблем! ... в контектсе их последней встречи это звучит даже хуже... Даже лекарь, видевший немало, отводит взгляд, после того, как обработал все метины на шее и плечах Эстебана от Окделла - тот с час, связав ему руки за спиной, вечером сопел и пыхтел, прикусывая и засасывая Эстебана где только мог. Ключицы выглядят так, словно их погрызла довольная собака, на шее в два неровных ряда по бокам расположились темные пятнышки... О том, что на задней части, Эстебан и думать не хочет, до сих пор чувствуя чужой прикус на собственном загривке. И то, что Окделл запретил ему закрывать засосы и укусы, дело не облегчают. В комнату, "втихую" устраиваивается настоящее паломничество. На Эстебана пялится, старательно это скрывая, Хуан, не говоря уже о других слугах - он раскрашен, точно багряноземельский пард. А всё из-за того, что Окделлу вздумалось покусаться! Опять же, в этом нет ничего... такого. Просто очередная блажь свихнувшегося от власти надорца, что вытаскивает из тюрем навозников и надевает на них ошейники. Эстебан, как может, кутается в одеяло, морщась, когда ткань задевает метки, и забывается беспокойным сном.

***

Айнсмеллер - ублюдок. Окделл и раньше это подозревал, но в полной мере осознал, когда Колиньяр начал разбирать дела в гарнизоне. И так, не слишком цветущий после плена, тот стал бледнее мела, вчитываясь в ровные строчки чужих зверств. Ничего, они это обязательно исправят, дайте только срок! Спрут, скользнувший следом, скупо поводит равнодушным взглядом из стороны в сторону, после чего цедит: - На пару слов, комендант. Ричард, по-птичьем склонив голову к плечу, моргает, но кивает, проходя за ним в кабинет. Придд, о чем-то размышляя с полминуты, сам себе кивает, после чего спрашивает с отчетливым отзвуком шипения: - Зачем ты выпустил медведя из Багерея? Что за игру ты ведёшь, Окделл? Ну надо же! Прямо сказавший что-то Спрут, ещё и без Се под боком! Видимо, долго он над его выходками думал, но смысла в них не нашёл. Не то, чтобы Ричарду это удалось. - Игру? - ухмыляется против воли Окделл. - Герцог, вам ли не знать, что я безнадёжен в играх и меня очень легко облапошить? Взгляд Валентина становится только холоднее. - И поэтому ты вытащил из темницы самого большого и грязного лжеца после Леворукого? Хах, вот нравится же им превращать Колиньяра в химеру... Впрочем, ему ли говорить? Он и сам несколько раз сетовал, что тот не скопытился на дуэли, считая, что жизни не заслужил. А почему? Эстебан же, если подумать, Эстебан не сделал ничего такого, за что ему действительно можно желать смерти. По крайней мере, куда меньше, чем он сам и многие из его окружения. Да, он тот ещё демон-острослов, от чьих насмешек даже твари из Заката сбегут, да, несносен, как сам Чужак и столько же самолюбив и хитёр. Что с того? Так много людей среди знати обладают этими чертами, что Ричард давно прекратил считать их пороками. Так почему Эстебана обвиняют в том, чем грешат и прочие? Потому что он Колиньяр? - Я забрал его, - вкрадчиво начал Ричард, - потому что захотел. Его. В своей власти. И всё. Вам, должно быть, незнакомо это ощущение, когда желаемое само льнёт в руки? Ричард улыбается, смотря, как Валентин всё больше становится похож на выходца в своей строгости. Ну ничего, Зараза, ничего... будет ещё на твоей улице праздник, а поводке - олень. Окделл внезапно бьёт ладонями по столу. - Никаких игр, Придд. Ничего, что могло бы помешать вашей... оперённой своре. - морщится он. - Избави меня от потребности пояснять, меня это никак не касается, как бы вы ни считали обратное. Никаких игр - Ричард Окделл мертв. - Что? - о, а удивлению всё же удалось пробить лёд чужого спокойствия! - Ричард Окделл мёртв. - с удовольствием, смакуя, тянет цивильный комендант. Зарезан осколком, загрызен бессмертным зверем, сожран гневом заживо. Рассечен демоническими когтями, проклят бану, загнан миром, забран химерой в своё логово... Так много, так много раз убит. - Мальчишка, которого вы могли втянуть в свои игры, мёртв, убит всеобщим презрением, а значит, участвовать в этом не будет. - с улыбкой поясняет он. Придд на диво быстро возвращает себе самообладание, но всё равно...косится. Пусть. Пусть, полезно будет. - Если это всё, то я вас покину. Я собирался встретиться с королевой сегодня, негоже заставлять даму ждать. Валентин всё же неодобрительно дергает уголком губ, но спрашивает, едва Окделл касается двери. - Один вопрос вопрос: если ты... - оба морщатся от его оплошности, и Спрут поправляет. - Если Ричард Окделл действительно мёртв... как он погиб? Ричард на секунду чуть крепче, чем нужно, до вмятин, сжимает дверную ручку, после чего ровно, на выдохе, коротко произносит: - Застрелили. И уходит прочь.

***

Ричард едва ли слышит, о чём на самом деле говорила Катари, занятый воспоминаниями. Спрут... всё же умудрился залезть в душу, разбередив её. Окделл мёртв. И даже сказать трудно, когда всё произошло: умер ли он от укуса чумной крысы прямо в Фабианов день, забрали ли его выходцы в ночь накануне, а может, он и до Лаик не доехал, тихо угаснув слишком холодной и голодной надорской зимой... Да и после загона словно возможностей убиться было мало! Наоборот, в сотни раз больше, но... Ричарда Окделла убили не мечи и пули, а людское равнодушие. Королева, драгоценный ядовитый гиацинт, кислотный плод, отравляет его одним присутствием. Каждое её слово обжигает его кожу и душу, но Ричард лишь кивает, кланяется, а после, успокоив её по мере сил, предлагает вино. - Выпейте, королева. Обещаю, вам станет легче, хоть ненадолго - но станет. Она делает едва ли пара глотков, но это ничего - Ричард и сам едва опускает в вино губы, разделяя вкус. Напьётся он позже, для этого сейчас не место и не время.

***

В особняк Окделл возвращается глубоко заполночь, шумно настолько, что даже Эстебан, убаюканный обезболивающим, просыпается. Вовремя - его мучитель ввалился в комнату, с бутылкой и кубками наперевес, падая в кресло возле кровати. Фыркнув, убирает ладонью волосы с лица, не спрашивая, лишь показав этикетку, разливает вино на двоих. Лекарь запретил Эстебану употреблять вино в чистом виде ещё по крайней мере пару недель, но... Кровь Единорога обычным вином и не назвать. Это не Дурная и не Проклятая, нет, некоторые её и Кровью не считают из-за редкости и лёгкости, но... Вкус у неё столь же совершенный. На ярко-алой глади рыжие свечи опускают волшебные лазоревые блики. Эстебан полусонно качает кубок в ладони, медленно, со смаком, вкушая каждый глоток. Даже взгляд Окделла не особо мешает, хотя, после второго кубка Колиньяр всё же поднимает бровь - израненное горло быстро научило его быть красноречивым и выразительным без слов. - Да я просто всё хотел спросить... - он ярко улыбнулся, и меж зубов снова показался кончик языка. - Зачем ты пригласил меня играть в кости? Что бы там не болтали после, Колиньяр его проигрыш не подстраивал. Просто Фортуна, обожая его монсеньора, самого Окделла никогда не жаловала. Эстебан нахмурился, вспоминая ответ, после чего медленно произнёс: - Хотел сравнить тебя со знакомым мне Ричардом Окделлом. У надорца аж дыхание спёрло. Неужели... неужели он тоже? А ведь может быть, Эстебан же самому случалось быть на грани смерти. Ему самому сравнивать Эстебана с кем-либо в голову не приходило. Да и не могло, потому что Эсти - это Эсти. Где, когда и каким бы он не был, он был собой. Интересно, о каком говорил Колиньяр? Ричард... имел предположения, свои, по некоторым... характерным чертам и поступкам, но... - И как, похож? Эстебан, криво ухмыльнувшись, снова обводит взглядом приосанившегося Окделла. Похож ли тот на Горика, на которого пращур половину дневника извёл, которым Эстебан зачитывался до дыр? На благородного, отчаянного, жаждущего искупления героя? - Нисколько. Ричард, очевидно, хочет рассмеятся снова, но лишь обиженно булькает. Буквально, очень внезапно, но громко, заставляя Эстебана снова посмотреть на него. Окделл сидит, по-детски протянув пальцы ко рту, из уголков которого мерно, но неотвратимо, течёт кровь. Эстебан вскидывает бровь, со стуком убирая кубок подальше. Взгляд становится жадным и пристальным, а уголки подрагивают, пока он наблюдает, как слабеет чужая хватка и синеют губы, но... Эстебан моргает, морщится, недовольный сам собой. Забирает чужой кубок, не давая вину пролиться, и произносит: - Лекаря. - звучит в воздухе глухо и даже бездушно. Колиньяр хмурится, вставая и повышая голос: - Лекарь, кошки тебя дери, сюда! Ричард откидывается в кресле, сотрясаясь то ли от смеха, то ли от конвульсий.

***

... Найти служанку, что принесла вино, так и не удалось. Альдо рвал и метал, больше из того, что считал, что его гордость и безопасность были задеты, чем из необходимости найти того, кто покусился на жизнь его цивильного коменданта... ... и убил королеву. Эстебан, утром узнав о последнем, нахмурился, смотря на спящего мёртвым сном после всех врачебных пыток Окделла. Только этот здоровенный вепрь смог выжить после вина, один глоток которого заставил женщину скончатся в муках, ещё и пить после этого несколько часов! Впрочем, как выяснилось позднее, королева тоже скончалась не сразу. И тревогу забили только утром, когда узнали о том, что отравили Окделла. Поэтому и помочь ей не могли. Кроме прочего, лично для Эстебана это обернулось новым испытанием: уставший от них обоих лекарь, устроил Окделла в той же комнате, что и Колиньяра. Точнее, в той же постели - среди прочих последствий была температура и озноб, и за ним нужно было постоянно следить. Эстебан и сам часто мёрз, так что, особо возражать на присутствие Окделла в своей кровати перестал уже час спустя - грелка из него вышла отменная. Правда, мысль, что однажды тот не проснётся и Колиньяр окажется в одной постели с трупом была ...отвращающей, мягко говоря. Эстебан снова приподнялся на локтях, нависая над Окделлом. Вгляделся в заострившиеся черты лица, размышляя, почему не дал ему умереть. Не из жалости или доброты точно. Эстебан не имел таких дурных привычек. Вероятнее всего, причиной было то, что Колиньяр не горел желание возвращаться в Багерлее, пусть это и означало, что Окделл мёртв. Он до сих пор точно не знал, на кой кот ему понадобился, но... здесь хотя бы кормили вдосталь и заботились о ранах, а значит, надорца можно было потерпеть. Главное, набраться сил и придумать план для побега - спасибо службе в гарнизоне и облавам, все тайные местечки столицы он знает, даже с борзыми не найти. - Красиво? - Что? - Эстебан моргнул, возвращаясь из мыслей, а Окделл слабо улыбнулся сизыми губами. - Ты говорил, что я буду хорошо смотреться в постели с мужчиной. Ну как, красиво? Колиньяр, будто бы всерьёз, оглядел его снова, честно признавая: - Тобой сейчас даже последний изголодавшийся смертолюбец не прельстится. Выглядишь, будто закатные твари тебя проглотили, пожевали и выплюнули обратно. Окделл сожалеюще вздохнул, а Эстебан вспомнил, что же ему не давало во всём этом покоя. Джастин. Вернее, не сам давно мёртвый Придд, а то, как он связал его и Окделла. Точнее, кто связал их - Катари. Эстебан встречался с королевой всего пару раз и лишь единожды - наедине. Точнее, как, наедине... Когда он, согласно пришедшей ему записки, добрался до места в нужное время, то смог застать окончание милой, до зубовой боли, беседы эреа с Окделлом. Когда надорец ушёл, Эстебан, выждав для приличия, возник перед королевой, то ничем не показал, чему стал свидетелем. Был любезен, хоть и не особо восторжен оказанной ему честью, а после... Бездарнейшим образом отправился заливать обиду и разочарование вином, попутно рассказывая во весь голос всё, что успел услышать о Джастине и Алве от Катари, умудрившись ещё и нового оруженосца Маршала приплести. Точно обиженная дамочка, которую не пригласил на танец договорной кавалер, или склочная жена, заставшая супруга за ощупыванием симпатичной горничной. Он поступил совершенно непристойно, гадко, недостойно... ... точно так, как все от него и ожидали. Не то, чтобы он всерьёз надеялся что-то с королевой, о нет, просто... Окделл оказался первым даже в этом. Неужели сам Эстебан был настолько безнадёжен? - Зачем было её убивать? - прошептал он, медленно переводя взгляд на лицо Окделла, сам смыслу, заключенном в эти слова, не веря. По губам надорца скользнула слабая, но слишком красноречивая улыбка, от которой Эстебан отшатнулся, ощущая зябкую дрожь от испарины по хребту. Учитывая, сколько людей во дворце, убийца не мог уйти незамеченным. И, даже если служанка существовала, куда проще спрятать её мёртвой, чем живой, устроив так, словно был одним из жертв. - Погоди, так ты действительно её убил? Зачем? - тряхнул головой Эстебан. Придумывать гадости про Окделла - всегда пожалуйста, но узнавать, что они - правда?! - Для начала, с чего ты взял, что это я убил королеву? - приподняв бровь, разумно спросил тот, но Эстебан мог что-либо сказать, лишь мотал головой, бормоча. - Зачем, зачем? Окделл нахмурившись, привстал, потянувшись за ним. - Эстебан! Но Колиньяр не слышал, лишь отскочил ещё дальше, падая в темноту ещё до того, как его затылок встретился с полом.

***

Ричард сидел прямо на надгробии его брата, насвистывая и подбрасывая на ладони "милость". Посмотрел на Эстебана, улыбнулся, а в следующую секунду вилка торчала прямо у него из груди. Изнутри. Только кровь опять шла из рта наново синеющего от яда Ричарда, что, задыхаясь, проворачивал вилку, держа за острые зубья, распарывая собственные пальцы и грудную клетку Эстебана, пока, просунув пальцы под перебитые рёбра, не разводит в стороны, распахивая. Собственная кровь булькает ленивой лавой в глотке. Ричард любовно проводит кончиками-костяшками пальцев со слезшей плотью по взволнованно стихшему, льнущему ему в ладонь ритмом, сердцу, после чего, наклонившись, прикасается к нему губами. Нежная плоть лопается под губами перезрелой гранатовой коркой, орошая рот горячим, сладким, алым... Эстебан распахивает губы в стоне, видя, как Ричард пьяно и любовно, не капельки не упуская, с урчанием слизывает его дрянную ,проклятую, нечистивую кровь точно самое дорогое и редкое лакомство. Перед тем, как резко сжать сердце в горсти, освобождая последние, самые сладкие и яркие капли.

***

Ричард лишь посмеивается про себя, старательно, хоть и не очень умело (впрочем, на него никто не смотрит, занятые перебранкой Альдо и Алвы) держа каменное лицо. Фарс, да и только, старательно поддерживаемый всеми участниками, правда, у каждого на это своя причина. У него - необходимость положить ещё один светлый камешек на весы своей судьбы и... Скоротать время, пока Эстебан не придёт в себя. Лекарь сказал, что рана на затылке пустяковая, ему просто нужно отлежаться, пополнить силы... ... и принять то, что он понял всё правильно. Ричарду очень хочется вернуться к нему, забраться под одно одеяло, чтобы тихонько устроившись как можно ближе, смотреть ему в лицо, гадая, почему, ну почему это странное, склочное и вздорное, ядовитое и горделивое существо так для него дорого? Это интересно, это любопытно, это... ... пробуждает те остатки Ричарда Окделла, что в нём остались. Однако, увидеть чужие лица, когда он вынесет вердикт, ему тоже интересно. И Ричард, дождавшись своей очереди, поднимается, произнося короткое и веское: - Невиновен.

***

Эстебан просыпается резко, хватаясь тут же за грудь и шею, задыхается, словно чувствуя, как вилка снова впивается в плоть, её разрезая, но пальцы остаются свободными, хоть и ощущают что-то новое. Он выдыхает, переводя дух, лишь парой секунд после поднимая пальцы к шее, прослеживая уже привычную полосу ошейника. Теперь та уже, а ещё - тяжелее, наверное из-за... Ладони, смыкаясь, скользят вдоль идущей от шеи цепи, пока та не натягивается, недовольно звякая, и тут же провисает, когда руки Эстебана бессильно опадают. Ричард сидит в кресле, мурлыча под нос ту же самую песенку, что и из сна, играясь с металлом, то наматывая его на костяшки, то отпуская, словно любуется игрой света на звеньях. - Окделл? Зачем ты... - приковывать его нужно было в первые дни, сейчас-то что он может сделать? Он же и так полностью в его власти... - Я не знаю. - мурлычет тот, продолжая смыкать витки. - Я до сих пор не знаю, зачем мне ты, зачем мне это всё, но... Он не дёргает резко, рывком на себя, заставляя задохнуться, нет, это слишком мелочно - у Эстебана и так дыхание перехватывает, когда он идёт к нему по цепи, без усилий к нему, точно себя ближе подтягивает, пока между ними не остаётся половины бьё натянутого, как струны, как нервы, металла. Ричард улыбается, как голодный улыбается горячей пище, бездумно и искренне, произнося: - ... Но пока я не разберусь, точно никуда и никому тебя не отпущу.