о закрой свои бледные ноги

Все знают, что Хо — заботливый и поддерживающий человек. Человек, на плечи которого можно положиться. Хосок согласен. Он был бы совсем не против, чтобы на его плечи положил свои худые бледные ноги хен. Те самые, что сейчас выделяются на фоне черной обивки дивана и черных шорт. Серьезно, сентябрь на дворе, зачем их надевать. Он пытается контролировать свое дыхание и не пялиться. Снимает блокировку телефона, заходит в соцсети: виверс, инст — лайки, комментарии, эмоджи, немногочисленные посты мемберов, многочисленные отметки его страницы на эдитах и артах. Хосока надолго не хватает, и он опять переводит взгляд на Юнги. Тот сидит в противоположном углу дивана, зависая в телефоне — гениям тоже нужны перерывы; безразмерная футболка, очками убранные ото лба волосы. Мелькает мысль: «опять дужки разболтаются», а потом Хосок вновь смотрит на голые ноги. Остановись. Он представляет, как подсаживается ближе, обхватывает тонкую щиколотку подогнутой ноги, поднимает вторую, опущенную на пол, целует выступающую косточку лодыжки, очерчивает пальцами безымянные синяки, замирает под коленными чашечками, опаляет дыханием внутреннюю сторону бедра, прикасается губами к коже у самой кромки задравшейся ткани. А дальше мысль теряется, словно ограничивается тем, что Юнги позволяет увидеть, словно Хосок пытается не нарушить последние иллюзорные границы в своей голове. Провал. Он вспоминает последний лайв: предложение показать татуировку — отказ, просьба продемонстрировать мышцы — насмешливое движение пальцем, и представляет его другие мышцы. Ему хочется закрыть лицо руками, расплавленной лужей соскользнуть с дивана — желательно сразу в канализацию, не запачкав всеми любимый в инстаграме ковер Юнги. Иисусе, как хорошо, что нельзя читать чужие мысли. Иначе случился бы хук, но не тот, за которым в гениус лаб Хосок и пришел. Хотя нет, скорее энергосберегающий хен порекомендовал бы прочитать еще раз надпись на ковре и закрыть дверь студии с другой стороны, а потом ему пришлось бы у... Поток трагический мыслей прерывается, когда Хосок понимает, что Юнги смотрит на него. Как давно? Как давно смотрит на него, разве что не пускающего слюни? Наверное, не слишком долго, да? Иначе бы он не молчал, так? Вот если бы сам осмелился. — Что? — Что? — Хосок прокашливается и переводит взгляд на телефон в вспотевших руках. Как еще динамики не затопил. — Жалеешь? — О чем? — обычно взгляд Юнги не такой пристальный, и потому становится совсем не по себе. — О том, что мы уломали тебя на тату? Ты же не хотел. Мог бы сказать. — Хосок пытается перевести мысли в безопасное русло, но все что ему удается — представить, как он ведет носом по коже замкнутой бледности и обводит языком чернильную семерку. Скрытонедоступнонепозволительно. Не то чтобы Хосоку разрешено хоть что-то. Он паникует, потому что нарушает свои же мнимые правила. — Я никогда ни о чем не жалею. Делаю только то, что сам хочу. И говорю об этом. — Юнги больше разворачивается в сторону парня и кладет одну руку на спинку дивана. Если бы Хосок протянул свою тоже, то он смог бы коснуться. Наклонение сослагательное. — Ну да, как я мог забыть, — Хо улыбается уголком губ и запрокидывает голову, пытается расслабиться, подумать хоть о чем-то постороннем. Когда выходит обновление кубаса, к примеру.. Или как Юнги все-таки прикасается, отводит ворот футболки, врезается ртом в хрупкие ключицы, оттягивает отросшие пряди, тянется к губам. Полный швах. Хосок думает, что эксперимент Вегнера он бы завалил космически. Юнги думает, что телепатия — это херня собачья.