Дыхание

Юкио просыпается на час-полтора раньше: привычка рано вставать на занятия не покидает его и во время каникул, когда при желании можно спать хоть до обеда, и каждый раз при взгляде на часы он почти искренне завидует дрыхнущему без задних ног брату. Вот только просыпается он долго. Минут по десять сопит в подушку, упрямо не желая открывать глаза и надеясь, что долгожданный сон почтит его своим присутствием ещё раз. Потом переворачивается на спину, накрывая глаза тыльной стороной ладони и натягивая повыше тонкое одеяло, и ещё какое-то время вслушивается в тихое, равномерное дыхание, доносящееся с соседней кровати. Иногда Рин бормочет что-то невнятное во сне, и тогда губы Юкио против воли растягиваются в слабой, сонной улыбке. Но потом его дыхание резко сбивается, становясь прерывистым и хрипловатым, а сам он начинает беспокойно ёрзать по кровати, и приходится просыпаться быстрее, искать наощупь оставленные на столе очки и, добравшись до соседней кровати, легко тормошить Рина за плечо, вместе с этим прикосновением принося ему успокоение. Спрашивать о том, что снится Рину в такие моменты, — негласное табу. Но догадаться не сложно. Не так уж и много вариантов на самом-то деле: смерть отца, потеря самого себя, уничтожающий целые города адский огонь… Всё это Юкио уже видел сотни раз и, в отличие от брата, каждый раз смотрел до конца. Раз поднявшись с кровати, заснуть уже не представляется возможным, и Юкио уходит в ванную, старательно подавляя зевок и поправляя съехавшие на кончик носа очки. После недавних событий к некоторым вещам до сих пор тяжело привыкнуть, и лишь в последний момент он вспоминает о необходимости придержать за собой дверь, чтобы ненароком не прищемило не придавленный тяжестью плаща хвост. Случалось уже пару раз, и было невероятно больно, а пластыри на мягкой чёрной шерсти держались из рук вон плохо и смотрелись крайне нелепо. По чести говоря, к хвосту вообще привыкнуть не получается: слишком длинный, слишком своенравный, слишком заметный и чувствительный. Плащ был отличным выходом из ситуации ровно до тех пор, пока ходить в нём постоянно не стало жарковато, а носить его дома и вовсе неудобно, особенно под любопытствующими взглядами Рина. Который, ко всему прочему, ещё и нагло ржёт каждый раз, как хвост Юкио вытворяет очередную пакость, зацепившись за что-нибудь или совершенно случайно самым кончиком коснувшись края чьей-нибудь юбки. К тому моменту, как просыпается Рин, Юкио успевает умыться, переодеться, позавтракать чем-нибудь лёгким и не требующим от него наличия кулинарных способностей и вернуться в их общую комнату, чтобы устроиться на своей кровати с книгой в руках. Подобное безделье он может позволить себе только при отсутствии другой работы, что случается довольно редко. Но каникулы радуют внезапным затишьем, да и кое-кто почему-то считает, что братьям нужно отдохнуть и немного побыть наедине друг с другом, и противиться его слову бессмысленно. Поэтому, подняв взгляд над книгой, Юкио наблюдает, как ещё более медленно и неохотно сползает со своей постели Рин, потягиваясь, зевая и на мгновение обнажая заострённые клыки, а хвост его, всегда подвижный и бодрый, беспокойной тенью маячит за выпрямленной спиной. Вспоминается собственное отражение в зеркале, в ванной, — такое же сонное, с такими же клыками и острыми кончиками ушей, и наделённое той же странной тенью, вяло выглядывающей из-за стены. И в такие моменты становится особенно гадко при воспоминании о неосторожно оброненной кем-то из учеников фразе: «Теперь вы действительно похожи на близнецов». Будто раньше они были друг другу чужими. Будто раньше относились друг к другу иначе. — Приготовишь что-нибудь? — взгляд Юкио вновь опускается ниже, бездумно скользя по строчкам и совсем не вникая в смысл прочитанного. — Я с утра ничего не ел. Рин молча смотрит на него минуту-другую, заставляя свой мозг проснуться и постепенно вникая в суть вопроса. Потом поднимается с постели, не глядя натягивая на подушку край одеяла, — кровать застелена, считает он, — и, так и не ответив, исчезает в коридоре, не забыв напоследок мазнуть по косяку кисточкой на кончике хвоста. Юкио успевает досчитать до пятидесяти к тому моменту, как брат возвращается. — Эй, ты долго ещё будешь сидеть? — уже бодро и возмущённо ворчит Рин, выдёргивая из рук Юкио книгу и утягивая его за собой на кухню. — Овощи сами себя не порежут. Они застревают на кухне на несколько часов, и пока Рин крутится у плиты, периодически вытягивая прямо из-под носа Юкио доску с очередными нарезанными ингредиентами, чересчур часто пробуя на вкус свою стряпню — ещё чуть-чуть и завтракать будет нечем — и продолжая ворчать на всё подряд, перемежая свой бубнёж внезапным смехом, причин для которого вроде бы и нет, Юкио кажется, что он снова дома. Ещё секунда — и на кухню ввалится промокший под дождём отец, втянет носом разнёсшийся по кухне приятный аромат, улыбнётся и, потрепав увлечённого готовкой Рина по макушке, подмигнёт и попросит позвать его к ужину. И когда он будет проходить мимо Юкио, тот в тысячный раз сможет уловить исходящий от одежды отца пропитавший её намертво странный, неуловимый запах чего-то иного, не принадлежавшего этому миру, и лишь обеспокоенно посмотрит ему вслед. Потому что не будет времени догнать и спросить, всё ли в порядке, — от роли дегустатора его никто не освобождал. Но это лишь воспоминания, и реальность наваливается с новой силой, придавливая своей тяжестью к земле. Юкио дорезает зелень, отряхивает нож, не замечая, как опасно блестит в пробивающемся сквозь окно солнечном свете лезвие, и споласкивает его под краном. Где-то сбоку Рин прибавляет огонь, принюхивается и, вытряхнув в кастрюлю зелень, суёт доску в руки брату, не сводя взгляда с дымящегося на плите ароматного варева, и каждое его действие, будто нарочно излишне простое и обыденное, излишне… человечное, отзывается глухой болью где-то глубоко внутри. Держа доску под водой, Юкио бросает невольный взгляд на мельтешащий за чужой спиной хвост и с удивлением обнаруживает, что его собственный оказывается совсем рядом с ним, разве что не оплетаясь вокруг него во внезапном порыве не свойственной их отношениям нежности. Он быстро закручивает кран, прячет доску в шкаф и возвращается к столу, надеясь, что брат так ничего и не заметил. Неизвестно, что было бы более неловким: объяснять, почему хвост так странно себя ведёт, или же в очередной раз стать причиной для смеха. — Готово! — оглашает Рин на всю кухню, снимая кастрюлю с плиты на специальную подставку и чуть ли не светясь от радости. Во взгляде его так и читается: «Ну же! Скорее попробуй, потому что это невероятно вкусно! Зуб даю!» — так по-детски наивно и непосредственно, что даже забывается ненадолго, что это Юкио тут младший, это он повзрослел слишком рано. Они завтракают почти в тишине. Почти — потому что Юкио по большей части молчит, тогда как Рин болтает обо всём подряд, делясь своими странными, сумасшедшими идеями касательно того, как им с братом можно убить время, и бахвалится, обещая на каникулах не только развлекаться, но и заниматься. Юкио делает вид, что слушает, верит и понимает, о чём речь, но мыслями он далеко. Он помнит рассказанную Сатаной историю их рождения от начала и до конца, до мельчайшей детали, всплывшей в чужих воспоминаниях, от самой неуловимой интонации в голосе матери до речного запаха на том мосту, где она любила лежать, любуясь на своё отражение в воде. Но Рин, сидящий сейчас напротив, настолько непохож на него самого, что в голову, пусть и на мгновение, закрадывается мысль о том, не были ли те воспоминания искусно сплетённой Сатаной ложью. «Теперь вы действительно похожи на близнецов». Приходится опустить голову, чтобы брат не заметил замешательства в его взгляде, и отвесить себе мысленную пощёчину, да посильнее, потому что если даже сам Юкио не будет в них верить, то кто же тогда? Вся их мнимая человечность сейчас держится только друг на друге, а разделить их — и что останется? Синее пламя и ярость в глазах — и в глазах брата, и в своих собственных. — Ты чего притих? — несильно пихает его в плечо Рин. — Доедай, — кивает Юкио в сторону полупустой тарелки. — Мне ещё нужно сходить кое-куда. — Я с тобой, — тут же подрывается Рин, и нет никаких сомнений, что он сделает именно так, как говорит. Он рвётся сказать что-то ещё, но внезапно вздрагивает, замирает и, опустив взгляд, утыкается в свою тарелку, стремясь доесть побыстрее. Говорят, у близнецов одна душа на двоих. Говорят и не лгут. Потому что Юкио знает: когда дыхание, в которое он вслушивается по утрам так жадно и подолгу, прервётся, он перестанет быть человеком. Юкио всё ещё думает об этом, когда его хвост, по своей воле или же по воле своего хозяина под столом осторожно обвивает кончик хвоста Рина. И в кои-то веки не возникает сомнений в значении этого жеста.