Маттье

Маттье вышел на улицу и растерянно остановился. Идти было некуда и незачем. Ещё мальчишкой незадолго до первого гона он попал в армию, и с тех пор армейская служба составляла всю его жизнь. А в последние годы - служба и Эмиль Дугенис. Маттье сам точно не понял, как и когда привычное уважение к начальству сменилось на восхищение, заботу, желание помочь и защитить, влечение... любовь. Конечно, безродному солдату из низов ничего не светило по отношению к офицеру и аристократу с соответствующими происхождению воспитанием и образованием, так что Маттье постарался засунуть физическую тягу куда подальше и надеялся просто оставаться рядом с возлюбленным полковником, чтобы служить, защищать и заботиться, желательно на всю жизнь. На всю жизнь не получилось, жизнь внезапно оборвалась. Вроде бы, ничего не предвещало, хотя Дугенис в последнее время был больше обычного обозленным и измотанным, а Маттье, хоть и тревожился за него, решил, что это от усталости. И вдруг полковника Дугениса объявили предателем, арестовали и увезли, а он при аресте чуть не убил кого-то из наших, республиканских офицеров. Всё это отказывалось укладываться в голове. Когда Маттье узнал о произошедшем и убедился, что это не глупая шутка и не ошибка, его как будто накрыло отчаянием, все мысли и чувства исчезли, а дальше всё было как в чёрном тумане. Смутно запомнился нож, которым он попытался отрезать себя от накатившей черноты, кто-то пытался отнять, потом ещё понабежали... Маттье пришёл в себя на гауптвахте. Узнал, что чуть не убил подпоручика Латиса. Ждал трибунала, но вместо этого его допрашивали незнакомые офицеры службы госбезопасности, с которыми Маттье до этого никогда по службе не сталкивался и видел только пару раз мельком издалека, зато теперь наобщался на всю оставшуюся жизнь. Днями напролёт сплошные безопасники и их вопросы, потом ещё вопросы и снова вопросы. Как давно он служил денщиком у полковника Дугениса. Видел или слышал ли он что-нибудь подозрительное, участвовал ли в антигосударственной деятельности, выполнял ли странные или неожиданные поручения. Почему пытался убить подпоручика Латиса, не потому ли, что тот узнал что-либо компрометирующее о нём самом или о полковнике. Почему хотел убить себя, не иначе как из-за провала и боязни разоблачения. Почему пытается уморить себя голодом. (Маттье не пытался, ему просто кусок не лез в горло, но когда охранники начали следить за тем, чтобы он ел, пришлось заталкивать через не хочу.) И так далее, и тому подобное, в разнообразных комбинациях и формулировках, разными сотрудниками, разным тоном - нейтральным, сердитым, гневным, угрожающим, сочувственным, и снова опять. Маттье машинально отвечал на вопросы. Скрывать было нечего, сообщить тоже нечего, он честно ничего не знал. Страха не было - даже если решат, что он виновен, и приговорят к смерти, вместе с жизнью закончатся глухая тоска пополам с болью, которые сдавливали голову и теснили грудь. Все чувства, кроме этих, исчезли. Единственная мысль, неотвязно засевшая в тяжёлой голове - он, альфа, не смог уберечь своего бету. Не смог, не разглядел, не догадался, не помог, не защитил. От кого? Своих же республиканцев, имперцев, его самого? Думать не получалось, мысли путались и терялись, как будто от удара по голове тупым и тяжелым предметом или после общего наркоза, который однажды довелось испытать в лазарете. Маттье потерял счёт дням, ему казалось, что он уже целую вечность на гауптвахте и в допросных и проведёт так всю оставшуюся жизнь. Но внезапно все прекратилось. Ему официально сообщили, что все обвинения с него сняты. Никаких обстоятельств против него не открылось, послужной список и свидетельства начальников и сослуживцев исключительно в его пользу, подозрения не подтвердились, подпоручик Латис - и тот отказывается подавать жалобу. С другой стороны, осадочек остался, предательство - дело серьёзное, пусть и недоказанное, так что лучше перебдеть. Тем более что сейчас после победы идёт массовая демобилизация. Так что в прапорщике Маттье армия Республики более не нуждается. Получай остаток жалования плюс увольнительные, ранец с личными вещами, документы - и свободен. Маттье всю жизнь провел сначала в приюте, потом в армии. Что делать со впервые и внезапно обретенной свободой, было непонятно. В большом и благоустроенном по последнему слову прогресса городе на центральных улицах, кроме фонарей, были скамейки. Маттье присел на одну из них. Скамейки, наверное, были предназначены для чистой публики, а не для отставных солдат. Но покамест никто не гнал и можно было посидеть и подумать, что же дальше. Родных нет, дома нет, ремесла нет. Друзья и приятели есть, но видеть никого не хочется. Можно, конечно, найти укромное место, где никто не помешает, и закончить начатое самоубийство, но на холодную голову что-то мешало. То ли смутно усвоенное когда-то понятие о грехах, то ли страх - не смерти, а того, что опять что-нибудь случится, вон в прошлый раз Латиса чуть не угробил, вдруг в следующий раз опять что-то пойдёт не так. Кроме того, сил на то, чтобы что-то придумывать и организовывать, не было. На гауптвахте Маттье почти не спал, ворочался ночи напролет и только под утро забывался тревожным неглубоким сном. Голова была как будто чугунными ядрами набита и болела. Хорошо бы прилечь где-нибудь и выспаться, но чувствовалось, что, несмотря на усталость, заснуть опять не получится. Можно выйти на дорогу, пойти прочь из города, подальше от всего и всех, и идти, пока не свалишься от усталости, тогда сон, наконец, придёт и можно будет спать долго-долго, хорошо бы вообще не проснуться. Да, он так и сделает. Сейчас встанет и пойдёт, вот только посидит ещё чуть-чуть... Щеку обожгла чья-то ладонь. Маттье встряхнулся и поднял глаза. Солнце почему-то успело сместиться к закату, тени удлиннились, перед скамейкой стоял доктор Ходрас и озабоченно хмурился. Судя по всему, это он только что выдал Маттье оплеуху непонятно за что. - Не хотел тебя обижать, - объяснил Ходрас, - но надо было привести в чувство. Мне сказали, ты тут уже три часа сидишь, не шевелишься и смотришь в одну точку. А на голос и потряхивание за плечи ты не реагировал. Как себя чувствуешь? - Так точно, господин капитан, здоров, - Маттье толком не понимал, как он себя чувствует, но надо было что-нибудь ответить доктору, чтоб он отстал. - Что болит? - Ходрас, очевидно, не поверил, что все в порядке. - Голова... немного. - Сильно болит? - встревожился Ходрас, - Кружится? В глазах двоится? Тебя по голове били? Сам ушибся? - Не ушибся, не били, не кружится, не двоится, - отчитался Маттье, - Вы что-то от меня хотите, господин капитан? - Дело есть, - ответил Ходрас, - пошли, по дороге объясню. Можно было не идти, теперь, после увольнения из армии Маттье не обязан был подчиняться офицерам. Но Ходраса, очевидно, было проще послушаться, чем отвязаться, и Маттье встал со скамейки и побрел за доктором. - Что с тобой делали? - не выдержал Ходрас через несколько минут, - Били? Пытали? Голодом морили? - Нет, ничего такого, - удивился Маттье. - Тогда почему ты еле плетешься и выглядишь, как на последнем издыхании? Голова сильно болит? Что еще болит? Тошнит? - Голова средне, больше ничего, не тошнит. Устал как будто. Не знаю, почему. - Стресс, наверное. Ладно, разберёмся. Маттье хотел поинтересоваться, что значит незнакомое слово, но вместо этого спросил: - А что у Вас за дело ко мне, господин доктор? - Даже два. Теперь три. Но не все сразу. Во первых, тебя хотел видеть Латис. Воспоминание о невысокой щуплом подпоручике в очках кольнуло виной. Он ведь ему, как сказали, жизнь спас. Радости по этому поводу Маттье не испытывал, но понимал, что Латис хотел, как лучше, и за это надо бы быть благодарным. А он его чуть не зарезал, нехорошо получилось. - Как он? - Нормально, твоими молитвами, - отмахнулся Ходрас. - Мне сказали, я его чуть ли не насмерть? - Они тебе польстили. Или пугали. Короче, соврали из каких-то своих соображений, нам не понять. Безопасники - своеобразные люди, даже если они юные прекрасные омеги... особенно если прекрасные омеги, - Ходрас хмыкнул, видимо, вспомнив что-то, - А Латису ты распорол руку и слегка задел бок. Его жизни ничего не угрожало, хотя с рукой пришлось повозиться. Но теперь все нормально заживает и можно надеяться, что он и дальше сможет этой рукой писать, вышивать и даже играть на фортепиано, если захочет, - Ходрас суеверно сплюнул и постучал по лбу Маттье, - Так что я молодец, а тебе не удалось его убить или покалечить, так что не советую делать поножовщину своим основным занятием, у тебя плохо получается. - Да я и не собирался. - Вот и не надо. - Господин доктор, а что господин подпоручик от меня хочет? - Понятия не имею, сам объяснит. Тем более, мы уже почти пришли.