Утопание

У Ируки узкие, плавные бедра. Он покачивает ими в такт старой музыке из проигрывателя, сначала неловко, а затем уверенней, спокойней. Никто из них не вслушивается в слова, лишь отрывками что-то доносится о жизни, о любви, о поцелуях и звездах. Они дома — в месте, которое они могут назвать своим домом. Какаши двигается вслед за Ирукой, тот касается его, скользя горячими ладонями по плечам. Они смотрят глаза в глаза, которые кажутся совсем темными в сумерках спальни. Гладкая кожа, застарелые шрамы. Слишком молоды и слишком стары одновременно. Рядом с Ирукой Какаши чувствует себя дома. В груди у него при мысли об Ируке возникает теплое, тянущее чувство, которое они могут разделить лишь на двоих. С Ирукой он ощущал то единство, которого у него никогда не было даже с теми, кого он считал своими друзьями, то родство душ, когда «мы» сказать легче, чем «я». Какаши вдруг почувствовал губы Ируки на своей щеке. Ирука ничего не говорит, но Какаши знает, что в этом поцелуе заключено все — весь мир, вся любовь, вся нежность, все самое сокровенное, что Ирука может доверить ему. Какаши проводит рукой по его спине, открытой шее, задерживаясь ненадолго на затылке, они слегка покачиваются уже вместе, словно единое целое в такт негромкой музыке, не нарушающей умиротворенность момента. Какаши поворачивает голову в тот момент, когда чувствует, как Ирука чуть отстраняется, и они целуются, пока щека Какаши все еще хранит тепло его губ. Они совсем не умеют любить. По крайней мере, Какаши. Но это не значит, что они не стараются. Не было их вины в том, что им пришлось повзрослеть намного раньше, чем остальным их сверстникам, просто потому, что их участь, нет, долг — быть шиноби, солдатами. Взвалить на себя ношу за мир и благополучие сотни и тысяч других людей и положить свою жизнь во имя этого. Чтобы стать хорошим шиноби, нужно пройти через боль одиночества и разочарования, и если повезет, ты пройдешь через это и станешь сильнее, потому что только так можно достичь наилучшего себя. Ируке повезло чуть больше. Он всегда был лучше Какаши, хоть и не признавал этого. Если Какаши был командиром и нес бремя своего прошлого, то Ирука был рядовым солдатом и был чист, как белый холст, на котором постепенно расцветали яркими пятнами краски. Постель под ним ощущается как мягкая пуховая перина, когда Какаши опускается на нее. Ирука продолжает его целовать, его руки блуждают по телу Какаши, все еще скрытое под слоем одежды. Эти прикосновения будоражат Какаши больше, чем беспрестанная борьба, которой он живет. Он голоден до прикосновений, и так получилось, что Ирука — единственный, кто может касаться его. Какаши проходится пальцами в ответ по телу Ируки, он очерчивает его подбородок, спускается ниже, другой рукой скользя вдоль дуги позвоночника. Ирука нависает над ним, и Какаши продолжает утопать в постели, в такой невыносимо мягкой после земли и казарм, где он жил, казалось, всю жизнь. Ирука снимает с себя верх, обнажая грудь и плотный, плоский торс, распускает сбившийся хвост волос, и они растекаются, вьются вокруг его шеи, едва доставая до лопаток. Музыка льется по комнате, и все это кажется сном. Какаши вдруг осознает, что у него гулко бьется сердце, отдаваясь эхом в грудной клетке, и кровь беспокойно и шумно переливается по его венам и артериям, и ему то в один миг холодно, то жарко. Он чувствует себя живым. Он кратко облизывает свои губы, не отводя взгляда от Ируки над ним. Руки сами тянутся к нему, хотя Какаши понятия не имеет, что он хочет сделать — здесь нет приказов, обязанностей, стратегии, «нужно» и «должен», которым необходимо было бы подчиняться, здесь он свободен, и он утопает в своей беспомощности, тепле и мягкости карих глаз напротив. Он повинуется своему бездумному желанию освободиться от ткани. Он чувствует себя непривычно голым, неприкрытым, почти беззащитным, но не пытается прикрыться. Он хочет, чтобы Ирука смотрел, и тот смотрит, так, словно хочет запомнить каждую его линию, каждую отметину. Ирука опускается на Какаши полностью под плавную мелодию клавишных аккордов, усаживается на его бедра, и Какаши придавливает под тяжестью его веса. Он утопает в постели еще больше, придавленный и частично обездвиженный, и это состояние отчего-то такое приятное, что у него пробегает краткая мелкая дрожь по телу, усиливая его возбуждение. Он тянется рукой к своему паху, бездумно поддаваясь тазом наверх, совершая поступающие движения, насколько это было возможно под тяжестью бедер Ируки, плотно прижимающих его к постели. Какаши останавливается лишь мгновение, прежде чем скользнуть под резинку своих трусов, не отводя взгляда от Ируки, который с любопытством наблюдает за его движениями. На нем тоже осталось лишь нижнее белье, и Какаши чувствует, каким жаром отдает его бронзовая, словно поцелованная солнцем кожа. Какаши тихо выдыхает, когда касается себя, сгорая от возбуждения и стыда. Он упирается пятками в постель, соскальзывая с простыней в попытке усилить трение и давление, Ирука едва покачивается на нем, словно дразня, опустив руку на свой пах и поглаживая себя. Затем он сменяет его ладонь, и Какаши откидывает руки и немного прикрывает глаза, смотря из-под прикрытых век на то, как Ирука водит кулаком по его члену. Он придавливает другой рукой его бедра, почти больно упираясь в одно из них локтем, обездвиживая его, но Какаши словно и не замечает этого. Он уже не смотрит, а жмурится, шумно дыша и откинув голову на постель, пока Ирука ласкает его. Кажется, что ощущений слишком много — шуршащая простынь, облизывающая его обнаженное тело, горячие руки внизу, чужое дыхание, щекочущее его кожу, кажущимися далекими звуки незнакомого голоса, доносящегося до него лишь обрывками мелодичных фраз. Какаши хватается за волосы Ируки, когда тот полностью укладывается на его ноги, распластываясь на них и припечатывая к постели, вязкой, словно трясина, и низко опускает свою голову, касаясь его ртом. Ирука горячий, будто нагретый на солнце камень, который кажется в руках обжигающим, и Какаши сгорает от его жара. Он не сдерживается и стонет, удивленно, благодарно, изнемогающе, звуки срываются с его губ спонтанно, зарождаясь в горле, кусает губы, уставившись в деревянный потолок, изредка моргая, но не опуская головы вниз. Когда он все же делает это, то чувствует, что скоро достигнет предела. Ирука погружается глубоко, насколько это возможно, и он делает это желанно и плавно, не торопясь и не спеша, двигаясь в своем темпе, не давая Какаши сделать лишнего движения. Какаши сжимает его волосы у корней, а потом отпускает, опирается на локти о постель и пытается приподняться. Ирука выпускает его член изо рта и облизывается, вскидывая на него взгляд. Теперь действовать проще, когда в голове не остается ничего, кроме желания и еще того самого чувства, прячущегося где-то в груди и сейчас распустившегося, словно цветок. Какаши тянется к Ируке, оставляет на нем поцелуи, иногда бездумно прихватывая зубами кожу, скользит руками по пылающему, мягкому и жесткому в то же время телу, чувствуя на себе чужие ладони, шарящие будто в отчаянной попытке найти что-то. В конце концов Ирука хватается за него, когда утопает теперь он, смотря на него снизу вверх. Какаши оказывается напротив него, лицом к лицу, запечатлевая его в своей памяти — темно-карие глаза, отливающие солнечной охрой в приглушенном свете лампы, под которыми залегли едва заметные круги, которые со временем только углубятся на этом красивом, моложавом лице, тонкий рубец застарелого шрама, пересекающего его раскрасневшиеся щеки и нос, яркое пятно рта, упрямый подбородок. Затем Ирука тянет его к себе, и Какаши почти слепо целует его, словно отчаянно нуждается в этом. Ирука льнет ему навстречу, и они прижимаются друг к другу так близко, насколько это возможно, и их раздувающиеся и опадающие грудные клетки теснят друг друга, прежде чем наконец сойтись в унисоне. Ирука обхватывает его ногами за поясницу, когда Какаши привстает с него. Он обхватывает его истекающий, напряженный, прилипший к животу член рукой и ласкает его. Ирука изгибает брови и приоткрывает рот еще больше, словно ему не хватает воздуха. Руками он мнет простыни, но Какаши уверен, что Ирука предпочел бы впиваться пальцами в его кожу или держаться за его волосы, если бы у него была сейчас такая возможность. Минута, следующая… Достаточно для того, чтобы Ирука, простонав в последний раз, кончил ему в ладонь. Его живот и грудь глубоко опускаются и поднимаются, пока он пытается отдышаться, не отводя взгляда от Какаши. Тот поддается ему и наклоняется ниже, ближе, пачкая рукой простыни, когда опирается на них. Ирука тянется рукой вниз, чтобы завершить свое начатое дело, и Какаши кончает быстрее, чем он, достаточно было лишь пары движений. Потом он опускается рядом с Ирукой, и теперь они утопают вместе под те же песни о жизни, о любви, о поцелуях и звездах. И никому из них не хочется, чтобы завтра наступало.