И мудрец из тысячи раз один раз да ошибается

Кисаки не нравится квартира Ханмы. В разваливающейся многоэтажке, расположенной в самом дряном районе Токио - Санъя, где по улицам бегают худющие псы, у которых позвоночник тонко обтянут грязным мехом так, что видны все позвонки и места гниющих ран, а из-за углов на тебя поглядывают пустыми или разозленными глазами бедняки, сидя на картонках и кутаясь в обрывки одежды. Тетта словно читает в них "Хули тут забыл такой богатый мальчик?", "Смотри, не загрязни свои дорогие туфли о пыль Санъя, мажор" или "Интересно, сколько у него бабла?" , и от этого передергивает каждый раз, когда он направляется в дом Шуджи. Но от этого реже он сюда не ходит, не смотря на то, что не раз бывало, что его желудок вставал, когда кто-то из нищих пытался с ним заговорить или, что хуже, схватить за руку. Он даже начинает примечать со временем одинаковых бомжей. Вот один, вечно сидит, заняв всю картонку, с каждым разом он выглядит все хуже, и вокруг него большое пустое пространство - никто не хочет подходить даже в самые лютые холода, а кашель с кровью, что однажды увидел Кисаки, намекает, почему. Через два проулка в кучку привычно жмется ребятня, самому старшему из которых максимум 12. Они всегда, если находятся в этом месте, сидят там гурьбой, обнимая друг друга тесно-тесно, пряча самых младших в глубине их импровизированного гнезда из картонок и одежды. Кисаки однажды, поддавшись настроению Ханмы, который щедрой рукой поделился с мелкими едой, что накупил в магазине, отдал самому мелкому свою шубу - слишком тёплую даже для мерзлявого него. Кисаки рад, что избавился от вещи, купленной пару часов назад по глупости. Тетта ненавидит шубы, считая, что они больше подходят женщинам. Ханма же смеётся, говоря, что это глупые предрассудки и тогда они должны прекратить есть сладости. В следующем доме на первом этаже привычно слышится ругань уже не молодой пары, из окна летит табуретка, разбивая стекло и долетая почти до другого дома, и Кисаки ускоряет шаг, стараясь не вслушиваться и не вглядываться - меньше знаешь, крепче спишь. Тем более, информация о том, что у какого-то мужика не стоит - явно последнее, что он хотел бы знать. Кисаки думает, что им нужно меньше продавать масло, тогда и сил на ругань не будет. Под ногами дорогих ботинок немного крошится покрытие дороги - подобие асфальта, смешанное с грязью и песком. Вокруг все будто пропитано запахом бедности, о ней кричат и обшарпанные стены зданий, и не первой свежести продукты, что употребляет знакомая Тетте парочка бедняков на следующем углу, и одежда явно с чужого плеча людей посолиднее, с собственным, пускай и прогнившим от старости, домом. Кисаки, уже родившегося с хорошим оперением, зацепившего дыхание родителей все это раздражает, и он пинает камень, что попался под ноги. Он столько раз предлагал Ханме купить жилье в районе по-лучше, к примеру, в Акасаке, там хотя бы спокойнее. Или в Роппонги, уверен, что братья Хайтани всегда будут рады Ханме, который и так постоянно туда шарится. Даже Икэбукуро пойдёт, пускай Кисаки и думает, что в нем слишком шумно. Но Шуджи всегда отказывается, говоря, что не сможет спокойно жить в более элитном районе, говоря, что это даже прикольно - жить в месте, которое не значится на картах. Тетте остаётся лишь вздыхать и идти в стремный райончик, меся ногами подобие дороги, и слушая надоедливую возню края "исчезнувших". Тетта знает, что есть улицы, на которых он может спойно пройтись после шести вечера, никого не слыша и не видя - там находятся дома, где строго следят за дисциплиной, строго наказывая за шум после указанного времени. Но Кисаки почему-то вновь и вновь выбирает один и тот же маршрут, которым его в первый раз провел Ханма - через улицы, где нет отелей - Кисаки презрительно усмехается, считая, что вот это называть отелем и вовсе жалко, - и не царствует Rising Sun. Где у людей пока что есть желание жить. Уже подходя к дому Ханмы, такому же бедному, как и другие, Кисаки поправляет сумку на плече и покрепче хватает пакет, зная, что придётся подняться на несколько этажей, слушая многогранный шум квартир, где на приличия плевали с высокой колокольни. Впрочем, Ханме это нравилось и он сам пренебрегал как нормами морали с этикетом, так и комфортом соседей, когда врубал музон на всю посреди ночи, получая недовольные крики со всех сторон. Кисаки предлагал Шуджи если не переехать, то сделать в его квартире ремонт, но этот упрямец вновь мотал головой и переводил тему на раздражающую подработку, за которую ему доставались считанные гроши. "Зато я не грызу голень, как некоторые" - Ханма скалится подкалывая Кисаки, зная, что блондин давно уже не на родительские деньги живёт и предлагает держать самого Ханму за плечи. - Ки-са-ки! Как будто птица вылетев из-под ног появился Ханма, приобнимая дрогнувшего Кисаки, засовывая пальцы в ворот куртки и выхватывая тяжёлый пакет. Дыхание с ярким запахом сигарет оседает на высветленной макушке богатого мальчика, и он ежится от прикосновений ледяных пальцев. - Опять без куртки выполз, придурок, - Тетта передаёт скалящемуся Ханме и сумку, в которой педантично разложены тетради с универа и документы компании, директором которой он является, - Когда-нибудь я приду и увижу ледяной труп с недокуренной сигаретой. - И тебе привет, - холодные пальцы наконец-то покидают шею, хватаясь за холеную ладонь и утягивая внутрь подъезда, открывающегося резким рывком и без ключа, - Велком ту май хаос. - Сенкс, - Кисаки комфортно с Ханмой, он даже не ловит поднятую ногу - неправильное произношение, тоже передергивая слова, дурачась. И Ханме это нравится. Нравится, что вечно правильный, чопорный Кисаки вместе с ним коверкает английский язык, и он уверен, что услышь обычно отточенное произношение его преподавательница, схватилась бы за сердце, - Айм тиред. Вери-вери тиред. - Фен фастер, - Ханма и Кисаки поднимаются по обшарманным ступенькам, на многих из которых не хватает значительных участков, а кое-где даже торчат железные штыри. Ханма давненько признался, что в детстве не раз прокалывал себе ими ноги и руки. Пока они добираются до поцарапанной и разукрашенной цветными балончиками двери квартиры, Кисаки успевает уловить запах свежего супа на втором этаже и мерзкий запах канализации на третьем. Ароматы оседают на него и давят, от чего хочется побыстрее свалить, но он упрямо следует за худощавой спиной Ханмы, который изредка покашливает, сплевывая мокроту в окно или прямо на развалины лестничной клетки. Все же заболел, падла. - Ботинки не снимай, я здесь убирался неделю назад, - машет рукой Ханма, тут же ныряя в тесную кухню и шурша пакетом, заранее закинув сумку блондина на кровать. Кисаки все же стягивает в начале куртку, а потом обувь, вытаскивая из тумбочки под грязным, с разводами зеркалом тапочки, что он давно принёс и неизменно убирал обратно, зная, что либо он их поставит на место - хотя, сложно назвать тумбочку с ремнями и всяким хламом местом для обуви, - либо Ханма, придя уставший с подработки, нечаянно их запульнет в захламленное пространство квартиры. Прецеденты были. Сверху приглушенно играет Non mi avete fatto niente, Кисаки уже знает, что там живёт девушка, что готовится к экзаменам во второй раз - Ханма рассказывал, как не единожды просыпался от криков про какие-то интегралы и котангенсы с синусами. Снизу доносится возня на кухне матери большого семейства - шумит вода, гремит посуда, иногда затихает грохот старого, дышащего как насекомое комбайна, пускай, шум тот издаёт совсем не как мелкая букашка. Кисаки падает на кровать, отодвигая сумку и хлам, накиданный на неё, вроде пачек сигарет, бумажек со счетами и рассыпанной мелочи. Вокруг сильно пахнет пылью и стены, в которых все ещё не подключили отопление заставляют укутаться в пестрое тонкое одеяло, которое попервой ничерта не греет. Тетта роняет голову на продавленную подушку, прикидывая, когда сможет заставить заболевшего придурка навести порядок в квартире, и скользит взглядом по обесцветившимся наполовину отклеившимся обоям, куче шмоток у раскрытого шкафа. Ханма что-то кричит с кухни, но мысли блондина сосредоточены на следующей песне сверху. Она слишком не вписывается в угрюмо-захламленную атмосферу квартиры, отчего возникает ощущение сюрреализма. Громкие биты отдаётся в черепе, заставляя его болеть ещё больше, поэтому он снимает очки и трёт переносицу, хмурясь из-за боли и того, что ему пришлось вытащить руку из начинающего приносить тепло одеяла. - Кисаки! - в дверях появляется Ханма, кашлянувший в кулак, опирается о притолку, наклоняясь - маленькие даже для обычных японцев квартиры заставляют сколиоз этой шпалы проявляться в полном расцвете, - Ты жрать будешь? - Горло прополоскай, - наставляет его блондин, кидая валяющуюся рядом толстовку, и встаёт, все ещё укутанный в одеяло, - Упаковка фурацилина должна была лежать сверху. Разведи таблетку. Тёплой водой! - шипит подошедший Кисаки, увидев, как Ханма набирает стакан воды из-под крана. Он знает, что горячую воду не увидит здесь ближайшие недели две, если не больше. - Ес, мам, - Шуджи кривится, выплескивая воду и ежась от попавших на него ледяных капель, а потом выливает остатки кипятка, пихая их в надсадно загудевшую микроволнрвку, и ставит блестящий чайник на газ, умело чиркая спичкой. За заклеенным скотчем окном ветер крепчает, шатая деревья и разнос мусор, иногда кидая его в окна. Кисаки помнит, как несколько недель назад, когда было менее холодно он помогал Ханме держать полоски дешёвых одноразовых пеленок, пока тот возился с гвоздями и скотчем. Тогда он не понимал, зачем, и как вообще такая тонкая преграда может помочь с холода и, но сейчас он понимает, что в квартире хотя бы не гуляет ветер, принося ещё больше холода. Хотя, если бы Шуджи согласился бы хотя бы с одним его предложением, сейчас он смотрел бы в новенькие окна, слушая, как Ханма булькает растворенным фурацилином и харкает слизью. Единственное, на что согласился этот упрямец - новенький чайник, который ни в коем случае не должен был быть электронным. "Пока я буду греть чайник, газ будет греть и меня" - наставительно вещал долговязый, проходя мимо полок с бытовыми приборами. Они поругались даже в размерах - Ханма доказывал, что ему хватит и маленького, он все равно живёт один, на что Тетта заткнул его тем, что он будет ходить к нему и пить чай. И, пока брюнет стоял, немного разинув рот, Кисаки с хватит первый попавшийся большой чайник и ушёл на кассу, оплачивая покупку быстрее этого барана. - Теперь-то я могу пожрать? - Ханма вытирает рот, опираясь боком о скрипнувшую ржавую раковину, и косо смотрит на блондина. - Ага. На мою долю тоже погрей, - Кисаки даже и не думает вставать и что-то делать. Он приволок еду, и уже этим Ханма должен быть доволен. Поэтому Кисаки кутается в одеяло, даже не думая отдавать его законному владельцу - тот, по его наставления уже натянул тёплую толстовку. - Бон пети, - Шуджи начинает есть, обжигая рот свежим супом, который Кисаки припер из дорогого ресторана. На кухне тепло и приятно пахнет, и через несколько минут слышится истошный крик чайника, почему-то не раздражающий нервозного Кисаки. Ханма заваривает чай из пакетика и пихает жёлтую, с какой-то подбадривающей надписью вроде "Be happy" кружку, а следом за ней сахар. Сам Ханма редко пьёт чай с подсластителем, но сегодня видимо неплохой день, если тот кинул себе в кружку с мультяшными зверьками сразу две ложки. Кисаки выпивает половину кружки, а потом утыкается в неё носом, греясь тёплым паром. Ханма прибулькивает чаем, наблюдая, как очки закрывшего глаза парня то запотевают от выдоха, то становятся прозрачными от вдоха. У него так сделать не получится - очков нет, но он все равно повторяет за парнем, тоже грея рот и нос, а когда надоедает, вытирает скопившуюся влагу с лица и пихает, как ему кажется, уснувшего Кисаки. Они оба не хотят уходить с нагретой кухни, все ещё устроившись за столом, под которым Ханма вытянул ноги, чтобы те не упирались в мебель. Естественно, можно же упереться ими в Кисаки, засунув к нему под одеяло. И плевать, что так гораздо неудобнее, зато теплее. Над головой мужской голос тянет строки Devil Town, а шум снизу уже прекратился, оставив только не громкие разговоры. - Ты на ночь? - Ханма спрашивает, отпивая чай и откусывая крошащееся печенье. Крошки остаются на столе, небрежно смахнутые, когда он поднимается, убирая кружки в мойку и поднимая пискнувшего Кисаки на руки. - Придурок! - шипит блондин, когда Шуджи, немного не вписавшись в проем, ударяет я вместе с ним о косяк. А тот ржёт. Когда они падают на кровать, Кисаки все же делится с парнем одеялом, трогая его лоб. Его руку перехватывает и прижимает крепче, хотя он и не собирался убирать её так быстро. Лицо Ханмы лихорадочно горит, но он только лыбится, притираясь ближе и опутывая парня своими палками-конечностями, немного больно впиваясь костями. В такие моменты Кисаки как никогда хочется откормить этот скелет. Он, пожалуй, был бы больше рад даже лишнему весу - появилась бы резкая причина гонять его по утрам. - На, - он перегибается через Ханму, доставая из полки стола рядом с кроватью градусник, на котором вскоре ртуть поднимается до полоски с цифрой 38 и шагает выше на три мелких деления. Поэтому Кисаки, не слушая возмущения парня, пихает ему в рот парацетамол и воду. Тот проглатывает, а потом валит блондина обратно на кровать, обещая потом встать и выпить чёртов порошок. Тетта знает, что "потом" - значит завтра. И хорошо, если утром. Рука Ханмы нежно выводит немного поблекшую фразу на руке Кисаки, которая будто чувствует, что ему хреново, а потом они оба проваливаются в сон. *** Кисаки с нетерпением ждал, когда на его руке появится выведенная, как он верит, рукою девушки милая фраза. Вместо этого он получает наспех начириканные кандзи, которые спросонья принял вообще за грязь. Мама сказала не расстраиваться, говоря, что даже если его девушка уродливо пишет, она все равно будет самой прекрасной и умной. "И сильной" - немного удивляя мать, добавил Тетта, уже отпустив разочарование. Хотя, фразу приходилось все же замазывать стыренным одолженным у матери тональником. Первые разы, пока он не понял, как правильно выбирать этот продукт злого гения, он всем в группе доказывал, что это просто неудачный ожог или родимое пятно. Спустя пару лет, увидев похожий почерк в тетради некой Хинаты Тачибаны, он с тем же нетерпением ждал своего первого с ней разговора, сразу готовясь к нелёгкому характеру девушки. Найдя её и понаблюдав, а так же расспросив её знакомых, он понял, что это либо не она, либо он должен очень сильно её удивить, при чем, неприятно. И тогда он начал готовиться, устраивал ей и её другу - как оказалось позже, её соулмейту, - Такемичи Ханагаки, всякие пакости, не встречаясь с ними лично. К его сожалению, первой её фразой, обращенной к нему, было "Ты не ушибся?", когда он сидел на земле и старался не плакать, ощущая, как не вовремя вылетевший торт пачкает новую кофту. И он точно не надеялся, что, когда будет идти с дополнительных занятий домой, уставший и голодный, то наткнется на повороте на какого-то придурка, из-за которого упадёт на пору, роняя сумку. - Глаза разуй, австралопитек сраный! - была бы рядом мама, он бы получил по губам, но сейчас её нет, и её прилежный мальчик может и матюгнуться. - Ох еба-ать, какие люди! Охуеть не встать! - Кисаки застывает, поднимая голову и смотря на глупо улыбающегося парня, который протягивает ему руку. - А я ещё думал, кто мне скажет такую фразочку. А это какой-то ботаник. - Сам ты ботаник, - огрызается блондин, без помощи как оказалось довольно высокого парня поднимаясь на ноги, - Я тебе не рад, и надеюсь, что ты тоже не веришь в эту чепуху про соулмейтов. Кисаки отряхивается, поднимает сумку и, обойдя парня, засунувшего руки в карман широких штанов, идёт к дому. Вот сейчас он надеется, что тот отстанет, но судьба опять говорит ему, что хер тебе, милонька, бери, что есть. Пацан догоняет его и пристраивается рядом, шагая в такт, его белая просторная футболка с дурацкой надписью ещё сильнее бесит, и Тетта ускоряется. - Хэй! Да подожди ты! - брюнет с высветленной чёлкой окрикивает его, без труда догоняя и даже начиная идти вперёд спиной, от чего глаз Кисаки нервно дёргается, - Даже если мы и родственные души, это не значит, что мы должны встречаться или что-то вроде. Мы можем быть и друзьями. У тебя, как я посмотрю, довольно тепло за пазухой - он выразительно смотрит на школьную новую форму с иголочки, и цокает языком. - Зато у тебя холодно как в Арктике, - отрезает Тетта, жалея, что не согласился на нового водителя, пока его собственный на больничном. - И вообще, не понимаю, как мои деньги связаны с тобой и нашими метками. - Прямо перпендикулярно, выражаясь на вашем, ботанческом, - парень щерит зубы в улыбке, от которой Тетту передергивает, - Мы с тобой столько всего намутить сможем! - Надеюсь, не ежа или северное сияние, - блондин хмыкает, видя впереди ворота своего дома. Знакомый дорогой забор черно-золотого цвета прибавляет уверенности и скорости, и он ненадолго обгоняет запнувшегося-таки, с довольством подмечает Кисаки, парня. - Надеюсь, ты их мешаешь не на постоянных щах, - подросток вновь догоняет, стараясь заглянуть в темно-синие глаза своими, золотистыми, - А вообще, я не про них. - Мне не интересно, про что ты, а теперь прощай, - Кисаки ужом проскальзывает в дверь, которую открывает за спиной, проходя в начале мимо неё, с надеждой, что пацан, замешкавшись, не помешает ему забраться внутрь. Слыша за высоким забором крики о том, что он так просто от него не отстанет, Кисаки довольно ухмыляется, проходя в дом и приветственно чмокая мать в щеку. Отец, вероятнее всего, пока что на работе, но они оба привыкли к этому. - Это твой друг? - мама спрашивает, все же услышав сейчас затихшего парня, и проводит бледными руками по его тёмным щекам. Кисаки тоже хочет более светлую кожу, но гены отца сильнее, и ему приходится смириться с этим. - Нет. Просто один придурок, - он прикусывает язык и, пока женщина не успевает даже на хмуриться, быстро тараторит, - Придурок - это не мат! Это просторечное жаргонное слово, которое разрешено употреблять в отношении раздражаюших субъектов. - Допустим, что это так, - Мама гладит его по голове, а потом ведёт ужинать. Кисаки любит и повара, всегда держащего в запасе для него конфеты, и его стряпню, которую он с наслаждением ест. А ночью в его окно стучится тонкая бледная рука и Кисаки уже хочет заорать, что за ним явился призрак, как снаружи раздаётся знакомый надоедливый голос: - Хэй! Пошли кое-что классное покажу! Тетта стонет, давя на голову подушкой. Ему это снится, это морок. Он просто переел сладостей. Это точно не может быть тот глупый пацан. Но ему приходится встать и открыть окно, чтобы не будить родителей, когда требовательный голос становится громче. - Как ты вообще здесь оказался? - он гневно шепчет, выглядывая на темные окна сверху, а потом переводя взгляд на парня, который опять раздвинул губы в ухмылке, шуря светящиеся как у кошки золотые глаза. И Тетта только сейчас замечает, в лунном свете, что одного переднего зуба не достаёт, а на лице добавились порезы и грязь. - Через забор, конечно, - парень тихо говорит, а потом опускается - оказывается, до этого он стоял на мысочках, - Пошли давай! Я тебе такое покажу! Только, если ты поторопишься, а не будешь ползти как улитка! Брюнет со странной чёлкой отходит от окна и идёт к забору. Кисаки же в начале хмыкает и возвращается в комнату, а потом, неожиданно для себя, высовывается обратно в окно и шипит громче: - Подожди меня, дай переодеться! Но парень не слышит, уже ожидая его возле забора и маша руками, поэтому Кисаки, недовольно цокнув, в тапочках и пижаме перелезает через подоконник и несётся к нему. - Я тебе кричал, чтобы ты дал мне время переодеться! - он тычет парню в грудь, зло сверкая глазами. - Теперь уже поздно возвращаться, иначе мы не успеем, - он хватает его за руку, прижимая к себе, а потом поднимает, помогая перебраться через забор, а потом и сам перемахивает через него, ободрав руки. - Ну что, пошли? Неожидая ответа, он тянет Кисаки вперед, плутая по уже затихшему району, выводя его в более пустынные места. Сукровица с кровью неприятно скользят в руке и Кисаки отдергивает руку, вытирая её о пижаму, а потом сует ночной колпак парню в руки, приказываю вытереть хотя бы об него. - Но его тогда придётся выкинуть. - Да срать. У меня ещё десять штук таких дома лежит. Ночной воздух прохладной забирается под ткань пижамы, заставляя кожу покрываться мурашками, и Кисаки поневоле думает, не холодно ли идущему впереди парню. Где-то в траве стрекочат сверки, а небо слишком светлое, звёздное, и даже луна сегодня полная. Место, в которое парень привёл его, находится на каком-то холме, и он, прижав палец к губам, утягивает его в кусты. А за ними, внизу, Кисаки видит море огней и в начале не понимает, почему они движутся и рычат. А потом он понимает, что это множество, несколько сотен мотоциклов, что съезжаются в одном месте и поворачивается в одну сторону, туда, где сидит какой-то парень, к которому сразу же подходят ещё несколько. - Это Чёрные Драконы, - шёпот раздаётся прямо над головой и Тетта не уверен, что даже если они будут кричать, то их услышат, - Самая крутая банда в Токио. Вон там - их глава, Шиничиро Сано. Он совсем не умеет драться, зато беловолосый рядом с ним, Вакаса Имауши, самый сильный боец из всех, что я видел. Он даже Годзиллу вынес! Парень продолжает что-то возбуждено шептать, а Кисаки внимательно смотрит и слушает, будто стараясь на питаться этой атмосферой. И сырой землёй под животом, и запахом листьев и дыма с бензином, и рассказами долговязого соулмейта, и возней байкеров внизу. Потом,когда собрание заканчивается и все разъездаются, брюнет ведёт его домой, и рука с немного затянувшейся сукровицей раной уже не так раздражает сонного Кисаки. Напоследок, перед тем, как помочь ему перелезть обратно через забор, парень, будто вспомнив что-то важное, дёргается и вновь улыбается ему, показывая отсутствующий зуб. - Меня это, Ханма Шуджи зовут. - он мнется, не зная, как вновь сказать, что хочет просто подружиться, и Кисаки со смешком поправляет очки. - Кисаки Тетта. Увидимся завтра. - Конечно! - блондину почти кажется, что сейчас у парня напротив него вырастет собачий хвост, которым он радостно завиляет. Но слава богу, его соулмейт пока что человек. На утро его ждёт долгий разговор с мамой и просьба купить мотоцикл, в которой она откажет. А ещё радостный Ханма за забором.