Моё утешение

      Пасмурное небо, весь день затянутое тучами, постепенно темнеет с приходом холодного вечера. Хенджин ловит первые капли своей макушкой, приподнимает голову вверх и ждет новых холодных прикосновений дождя к горячим белоснежным щекам. Скоро начнется ливень — он затопит дороги города, скверы, мирно сопящих котов на каменных бордюрах около многоэтажных высоток, машины на парковках и, в конце концов, самого парня. Ему бы поскорее бежать домой, если рассчитывает остаться сухим и невредимым, но Хенджин не спешит.       Не то чтобы он туда возвращаться не хочет — безумно хочет и после работы всегда туда и рвется. Бежит на последний автобус, летит по пешеходным переходам и тротуарам, через ступеньки перепрыгивает. Но не сегодня.       Сегодня он домой не торопится. Хотя там его всё ещё ждут и любят, Хван точно это знает. Мимо пробегают редкие прохожие, сильнее запахивая свои куртки и пальто, спасаясь от порывов холодного ветра — Хенджин провожает их одиноким взглядом. Он стоит посередине улицы, как каменное изваяние — мраморно-бледный, с густыми черными волосами, уже мокрыми и немного растрепанными, аристократично сжимает длинный черный зонт в руках, но упрямо его не открывает — дождь он все-таки любит.       Хенджин чувствует себя одним сплошным недоразумением — человеком, который собрал все мирские неудачи и проебался везде, где только можно. Холодные капли стекают за белый ворот рубашки, заставляют дрожать и ежиться в уже насквозь мокром черном пиджаке.       Первый раскат грома прозвучал для Хенджина несколько часов назад. «Уволен» — бросил начальник, и причину-то толком не объяснив. Короткое «уволен» и ни одного комментария в ответ — вот, как у людей всё бывает просто. И это слово для него, может быть, ничего и не значит: он как обычно этим вечером выкурит сигарету в своем кожаном кресле в собственном кабинете на 20 этаже, смахнет остатки в пепельницу, нервно поправит галстук на своей жирной шее, прежде чем решиться, а потом снова нажмёт сальными пальцами на кнопку вызова и пробасит ответившей милой секретарше: «Дорогая, подойдите, пожалуйста, в мой кабинет». В общем-то, можно и не объяснять, чем два взрослых человека будут там заниматься. Печати на документы ставить, наверное. Или кофе распивать, а собственно, одно другому и не мешает. Для него уволить человека — раз плюнуть, а вот для Хенджина опять провал в череде нескончаемых неудач.       Хван хмурит брови от злости и сильнее сжимает зонт в руках, но тут же морщится и опускает взгляд. Костяшки в порыве гнева разбиты о кирпичную стену первой встретившейся на пути подворотни, вообще-то ни в чем не виноватой, но так некстати попавшейся под горячую руку. Кровь уже остановилась, почти не идет, а если и появляются маленькие капельки, их тут же дождем смывает в образовавшиеся лужи на асфальте. С губ срывается вздох, и изо рта валит пар. На улице заметно похолодало.       Хенджин считает себя самым неудачливым человеком в этой вселенной: ни на одной работе он не пробыл дольше полугода, не было дня в его жизни, когда из рук не валилось все подряд, посуда не разбивалась, шнурки в неожиданный момент не развязывались, и ноги об них не запинались. Но вообще-то, если быть совсем уж откровенным, один раз ему всё же крупно повезло.       Как-то после очередного плохого дня в компании он, озлобленный на весь белый свет, открыл дверь с такой невероятной силой, что задел по ту сторону стоящего человека. Тот, в свою очередь, опрокинул на белоснежную рубашку стаканчик с кофе. Неприятное коричневое пятно растеклось по всей груди. Хенджин почувствовал себя невероятно виноватым, и отвратительный день вдруг превратился в еще более отвратительный.       — Извините, мне так жаль, — только и успел сказать Хван, прежде чем поднял глаза и увидел… ангела. Никаких шуток, перед ним и правда стоял ангел: с белоснежной кожей и такими же светлыми волосами, глубокими карими глазами и звездопадом веснушек на лице. Таких красивых лиц Хенджин никогда не видел. Он молча хлопал глазами, пока парень напротив осматривал свой испорченный внешний вид.        — Ничего страшного! — ангел примирительно поднял свои ладони и выдал такую лучезарную теплую улыбку, что сердце Хенджина пропустило удар, а затем галопом понеслось по незыблемым равнинам и просторам, да с такой бешеной скоростью, что почти разорвало всю его грудную клетку. Хван понял — эта улыбка может спасти всех людей на планете. Но сегодня ему повезло, и именно он ее удостоился.       Хенджину конечно было неловко, и он решил свою ошибку, во что бы то ни стало исправить.       — Если это пятно сейчас же не застирать — рубашку не спасти! Позвольте мне вам помочь! — Хван схватил парня за запястье и потащил внутрь здания, в сторону туалетов.       — Не думаю, что ей еще что-то поможет, — с сомнением пробормотал ангел сзади, но запястье из холодных пальцев не вырвал.       Хван, изобразив самое серьезное выражение лица, заявил, что всё исправит, хотя вообще не разбирался в стирке, пятнах и в чувствах к прекрасным добродушным созданиям.       Зайдя в туалет и остановившись возле раковины, Хенджин со всей откуда-то взявшейся смелостью сказал:       — Сейчас мы его выведем, вот увидите. Раздевайтесь.       Повисло неловкое молчание. Блондин хлопал своими огромными глазами добрых полторы минуты и, когда Хван уже стал паниковать, не перегнул ли палку, хмыкнул и начал медленно расстегивать пуговицы своей испорченной рубашки. А Хенджин… А что Хенджин? Стоял и подбирал слюни от вида ловких маленьких пальцев, которые с каждой секундой все больше оголяли прекрасное белоснежное тело. Хорошо, что кровь из носа, как в аниме не хлынула, а то с его-то везучестью…       Наконец, когда рубашка была снята и покорно передана сие представление затеявшему, Хенджин вдруг понял: он вообще понятия не имеет, что дальше делать. Точнее, он где-то слышал, что застирывать такое пятно нужно в холодной воде. Или в горячей? Или все-таки в холодной?       Он сглотнул и уставился на раковину, будто мысленно прося ее подсказать, как не облажаться в очередной раз. Составив в голове ряд последовательных логических цепочек, Хван на свой страх и риск включил кран с холодной водой. Коричневое пятно расползлось по белой ткани, превращая ее в серую блеклую массу. Хван крякнул. Ангел рядом почесал свой светлый затылок и все так же невозмутимо одарил Хенджина своей лучезарной улыбкой:       — Что теперь будем делать? — он рассмеялся, и его бархатистый низкий голос напомнил Хвану звук акустической гитары, на которой он играл в детстве в музыкальной школе. Это было так волнительно и так по-родному. Хван закусил губу — ему не хотелось, чтобы все закончилось вот так вот. Неожиданная идея, пришедшая на ум, заставила его буквально подпрыгнуть до потолка.       — У меня есть запасная белая футболка! Я могу дать ее вам взамен вашей испорченной вещи. Захватил форму, собирался в спортзал после работы, но, наверное, сегодня уже не успею.       Блондин покосился на протянутую одежду и, нахмурившись, покачал головой:       — Не стоит, в самом деле, ничего стра…       — Прошу вас, возьмите, — перебил его Хван. — Мне итак довольно неловко, не заставляйте меня расстраиваться и нервничать еще больше.       Ангел с интересом всмотрелся в лицо напротив, обрамленное густыми черными волосами, и выставил условие:       — Только если смогу вернуть ее вам позже.       И он вернул. Буквально через неделю принес новую белоснежную футболку в пакете из крафт-бумаги. А через месяц Хенджин эти футболки сам с него снимал.       Так как-то всё просто и легко получилось, впервые в жизни сложилось настолько удачно — Хенджин боялся сглазить, что уже больше года прошло, а они все еще жили вместе в общей квартире и души друг в друге не чаяли.       Справедливости ради, стоит заметить, что из той компании Хенджин вылетел, как пробка из бутылки с шампанским — феерично, ожидаемо, и неумолимо быстро. А вот Феликс так и продолжил там работать.       С ним Хван не ходил, а буквально парил над землей. Он не мог передать словами, насколько сильно был влюблен — мир вокруг вновь заиграл яркими красками. С ним он не был несчастным. Хенджин тогда решил, что госпожа удача передумала и вместо филейной части вновь повернулась к нему лицом. Но на этом, как оказалось, везение и закончилось.       Ему не хочется идти домой. Потому что там драгоценный для него человек, и он переживает, ждет его и искренне любит всем сердцем, а Хенджин — неудачник, который всё портит. Он никого не хочет расстраивать, и он не желает, чтобы его страдания кто-то с ним разделил — Феликс другого достоин. Он не обязан каждый раз переживать за Хенджина, обматывать бинтом случайно порезанные пальцы, убирать разбитую посуду и подхватывать его, как только он запнется об очередной лежащий камень на дороге. Это ведь совсем не то, чего Хенджин хочет для своего светлого мальчика.       Темнота застилает серый переулок, и сквозь пелену дождя становится трудно разобрать очертания домов, деревьев и кустов, обильно растущих по периметру дороги. Неожиданно вспыхивает свет. Хван, промокший насквозь, поворачивает голову в сторону фонаря и грустно всматривается в его матовое сияние, прежде чем снова тяжело вздохнуть и сделать уверенный шаг навстречу этому вечеру.       Как бы любим не был дождь, Хенджин также нуждается в солнце. К этому солнцу он и возвращается домой.

☂️☂️☂️

      Когда он переступает порог квартиры, его сердце не может радостно не сжаться, а мозг тем временем пытается пристыдить подступающую радость: «Да ты, гляди, забыл, что проебался сегодня по полной?». Да нет, не забыл, к сожалению.       Хенджин бросает сырой пиджак на пол и тащится по коридору, оставляя за собой мокрые следы. Прежде чем зайти в ванную, ловит полоску тусклого света из кухни и легкое мелодичное пение. Хван непроизвольно улыбается. Он облокачивается на раковину, включает воду и ловит свое отражение в зеркале. Сейчас ему надо поколдовать над выражением лица. Он пытается изобразить легкую довольную улыбку и скрыть следы усталости, злости и прошедшего тяжелого рабочего дня — вода в кране шумно течет и сообщает Феликсу о том, что он в доме не один.       — Джинни, это ты? — Ли прерывает пение и высовывает свою белоснежную макушку в коридор.       — Кто же еще, — совсем невесело ухмыляется Хван, но голос, вопреки всему, получается довольно мягким и нежным.       — Иди сюда скорее, я кое-что для тебя приготовил.       Хенджин, сырой до нитки, плетется на вкусный запах брауни. Он его ни с чем не спутает.       Хван входит на кухню, предварительно натянув самую искреннюю улыбку, на которую в этот момент способен. Ему не хочется обманывать, но и расстраивать близких — это больно.       Феликс стоит над столом в домашней черной футболке и пижамных штанах — такой красивый, что влюбленный взгляд падает на его спину как-то сам собой — колдует над тарелкой с ещё неизвестным Хвану содержимым и усердно перемешивает ингредиенты.       Он весело улыбается своим мыслям в голове, оборачивается и встречается взглядом с Хенджином. Секунды не проходит, как он меняется в лице и выпускает ложку из своих рук.       — Что случилось?       — Попал под дождь и зонтик прихватить забыл, — Хенджин упрямо разводит руками в стороны.       — Нет, я спрашиваю, что случилось? — Феликс давит интонацией на последнее слово так, будто Хван — пятилетний маленький ребенок, и ему нужно всё об этом мире разжевать и положить на блюдечко. Скорлупа Хенджина дает едва заметную трещину. Кажется, обман не удался.       Вообще-то мама всегда в детстве говорила, что из него отличный актер мог бы получится. Артистизма не занимать, любую эмоцию может сыграть на ура: как-то стырил конфеты у брата и спихнул все на младшую сестру, да так правдоподобно описал преступление, что никто в его невиновности и не сомневался. Только с Феликсом это не работает.       Душа Хенджина — темная комнатка, в которой он, сгрудив всякий дорогой и не очень сердцу хлам, закрыл его плотными шторками и оставил как есть. А вот Феликс своим прожигающим взглядом видит сквозь любые преграды. Он читает его как открытую книгу, всегда, сколько бы Хенджин ни старался скрыть неприятную правду. Ну не идеальный он парень, да и далеко ему до идеала. Он — ходячая катастрофа, бомба замедленного действия. Притворствовать бесполезно.       Феликс смотрит на него успокаивающим взглядом. Слово «уволен» повисает между ними неловкой тишиной, никто его не озвучивал, но оба всё понимают. Наконец блондин утешительно улыбается и поворачивается к плите.       — Сними одежду, ты же весь промок.       Хван облегченно вздыхает и топает обратно в ванну, чтобы скинуть с себя не только противно липнущие к телу рубашку с брюками, но и груз объяснений, которые вслух говорить не пришлось.       И как-то на душе легче становится, неприятную тему замяли, не надо ни перед кем притворяться и изображать кого-то. Феликс всё и без слов понял.       Хенджин возвращается на кухню в одних черных боксерах и залипает на своего парня, стоящего к нему спиной. Он подходит сзади, кладет руки на чужую талию и нежно прижимает горячее тело к себе, утыкается носом в светлые кудри и вдыхает их приятный аромат — такой любимый и родной. Большего для счастья ему и не надо.       Феликс тает в крепких объятиях, ухмыляется, тянет свои тонкие пальчики к тарелке и выуживает оттуда листик салата.       — Так, попробуй, я сегодня взял новое оливковое масло, как тебе?       И тут Хвану приходит шальная мысль, от которой внизу живота скручивается приятный узел. Две вещи способны поднять ему настроение и сделать его по-настоящему счастливым — Феликс и еда. А что будет, если совместить и то и другое?       Хенджин хищно ухмыляется и, не отрывая взгляда от протянутого к нему листа зелени, наклоняется вперед. Феликс настрой моментально улавливает.       Хван захватывает зубами еду, а затем насаживается пухлыми губами на чужие пальцы, которые с чавкающим звуком проникают в рот. Он проводит по каждому языком и вкусно причмокивает, посасывая их.       — Эй! Не ешь мою руку, — Феликс вспыхивает как спичка, дергается, но неожиданно для самого себя, оказывается в ловушке прижатым мускулистым телом к столешнице. Хенджин улыбается, медленно отпуская пальцы изо рта, и довольно шепчет:       — Здесь недостаточно масла, я не распробовал.       В эту минуту он срывает футболку со своей жертвы, хватает открытую бутылку и выливает содержимое на голую грудь. Светлая скользкая жидкость обильными струями стекает от шеи до торса и теряется где-то под складками пижамных штанов. Феликс верещит и Хван не может сдержать довольного смешка.       — Ой, я такой неуклюжий, — картинно хлопает глазами брюнет. Иногда его природная невезучесть и неловкость только на руку.       Феликс шипит:       — Ах, я тебя сейчас!       Хван не дает договорить. Он ловит слова негодования своими губами, проникает горячим языком в чужой рот и вырисовывает узоры на нёбе. Вгрызается, сминает, скалится сквозь поцелуй, руками водит по выступающим мышцам, размазывая масло по всей поверхности тела, ведя пальцами от крепкой груди к плечам и вычерчивая плавные линии вдоль позвоночника.       Он оставляет укус на нижней губе, прежде чем отстраниться и восстановить дыхание. Феликс недовольно сопит:       — Прекрати, с едой не играют!       — Я не играю, я ем, — Хенджин припадает к шее, жадно прикусывая кожу, оставляя дорожку из багровых засосов и поцелуев до мочки уха, и снова возвращается к припухшим сладким губам.       Феликс протестующе мычит, легонько пытается оттолкнуть чужую грудь, но слишком много масла, руки беспомощно соскальзывают. Хенджин больно сжимает худые бока — похоже без синяков не обойтись — а затем перемещается на выпирающие соски: играется с ними пальцами, водит вокруг ореола, мучительно медленно оттягивает. Ли стонет в чужие губы и извивается под принудительными ласками.       Хван распаляет в нем желание, которое с каждой секундой заставляет его член в штанах болезненно сжиматься.       Феликс покорно обхватывает его руками за шею, притягивает к себе ближе, с особым рвением продолжает целоваться, кусает язык, так бесцеремонно толкающийся в его рот. Хенджин прерывает поцелуй и разворачивает парня к себе спиной, попутно сдергивая с него штаны с нижним бельем. Свои боксеры он тоже отбрасывает куда-то ближе к барной стойке. Да плевать.       Феликс стонет, когда член высвобождается от прижимающей плотной ткани. Хенджин оглядывает место происшествия с эгоистичной улыбкой, а затем берет бутылку и выливает оставшееся масло себе на руки. Гулять, так гулять. Жидкость капает с тонких пальцев, приземляется на спину блондина и стекает вниз по позвоночнику, теряясь между двух сочных половинок.       — Я только что в душе был! — жалуется Ли хриплым голосом. Хенджин укола вины не ощущает. Он медленно вставляет один палец в отверстие, и Феликс в спине выгибается как блядская гимнастка. Хван довольно присвистывает:       — Вот это гибкость, милый! Кажется, всё проходит, как по маслу!       — Не кончи от собственного каламбура! — Ли переходит на крик, когда второй и третий пальцы с легкостью проникают внутрь. Хван разводит узкие стенки, плавно их растягивает, любуется изгибом спины партнера и жадно ловит каждый стон, срывающийся с покрасневших искусанных губ.       Хенджин мучительно долго водит внутри, а затем располагает вторую руку со сбитыми костяшками на чужом члене, полностью его обхватывает и медленно тянет вдоль ствола. Феликс стонет и падает грудью на стол, его по всей поверхности размазывает. Ноги вздрагивают от каждого движения «вверх-вниз», грозятся вот-вот разъехаться — Хенджин подпирает дрожащее тело собственными бедрами и продолжает мучать своего бойфренда, двигая пальцами внутри в такт руке на члене.       Он сам от увиденного готов кончить. Возбужденная плоть так и ноет, болезненно пульсирует, прижимаясь вплотную к животу, кажется, придется с силой отдирать. Феликс не знает, куда себя деть: насаживаться своим задом на пальцы или же толкаться в теплую руку, скользящую по всему основанию. Сложный выбор, который в таком состоянии сделать просто невозможно. Он скулит, когда пальцы дотрагиваются до уздечки на головке, бьется в конвульсиях и сжимает край стола с неистовой силой.       — Джинни, пожалуйста…       Хван наклоняется, задевая своей широкой грудью спину, сминает зубами мочку уха и горячо шепчет:       — Что такое, бейби?       — Я хочу видеть твое лицо, — стонет Ли.       Хенджин прекращает ласки, переворачивает парня, приподнимает за скользкие упругие бедра и сажает на край столешницы. Член удовлетворенно подрагивает, когда Хван толкает его внутрь разгоряченного тела. Проникает легко, но туго, отчего оба не сдерживают хриплых стонов.       Феликс хватается за плечи, но масло скользит меж телами, и он, пытаясь взяться крепче, оставляет на спине следы от ногтей. Он царапает нежную кожу, а Хенджин делает первый толчок и заставляет парня приподнять подбородок и откинуть голову назад. Хван ведет бедрами, с каждым движением заходя все глубже и глубже. Он почти полностью выходит, прежде чем снова толкнуться внутрь, руками беспорядочно водит и мнет чужие ягодицы, оставляя красные отметины на молочной коже, со всей силы ударяет по приятным точкам, от чего Ли ловит вертолеты. Член легко скользит, звук пошлых шлепков двух тел разносится по всей квартире. Ли скулит, подмахивает своими бедрами в такт движениям, послушно насаживается задницей. Собственные губы прикусывает, знает, что Хенджина это еще больше заводит, руками хватается за длинные мокрые волосы и оттягивает их со всей силы.       Стоит Хвану подольше внутри задержаться, и Феликс сжимает его своими бедрами — эффект просто вау. И все, что происходит одно сплошное вау. И вот оно — то самое, то, что Хенджин ждал вечность, а теперь нашел и потерять боится. Его счастливый билетик в счастливое будущее прямо у него в руках извивается, плавится, дрожит всем телом и сжимает Хенджина до черных точек перед глазами. Хрипло стонет его имя снова и снова. И жизнь в этот момент уже не кажется неудачной шуткой.       Хван водит пальцами от сосков к кубикам на прессе, а затем накрывает член Феликса своей рукой, снова продолжая водить по нему, но теперь уже в такт своим собственным движениям. Ли остервенело толкается в ответ, елозит задницей по столешнице, размазывая скользкую жидкость между ними еще сильнее.       Ему так хорошо, как никогда ни с кем не было. Хенджин слишком дурачок, чтобы понять: Феликсу идеальные и не нужны. Проходили, знаем, насмотрелись на таких кадров. Ему Хенджин нужен — вот такой, какой он есть — настоящий, заботливый и мягкий. Со всей его неудачливостью, и плевать сам Феликс на это хотел. Он готов еще тысячу раз перевязать сбитые со злости костяшки, тысячу раз хватать его спотыкающегося за локоть и смеяться вместе, ласково называя это недоразумение «своей ходячей катастрофой». Он нравится ему таким, какой есть на самом деле, без притворств.       По закатившимся от удовольствия глазам и пульсирующим стенкам, сжимающим член внутри, Хван понимает, Феликс близок к развязке. Он вообще-то тоже парень не промах и способен видеть насквозь. А еще знает, как Феликсу лучше, как он любит и как хочет, поэтому ускоряет движения рукой, продолжая вдалбливаться в податливое тело, но уже резче и грубее.       — Я…Я сейчас… — Феликс скулит, рвано дышит, выгибается в спине и царапает предплечье Хенджина своими ногтями.       Он продолжает толкаться, когда Феликса настигает волна оргазма. Тот изливается с громким стоном и пачкает чужие пальцы белесой жидкостью. От такого развратного вида Хенджин и сам не сдерживается, едва успевая выйти, и кончает на живот.       Они, все измазанные, потные тяжело дышат друг другу в губы, и Хенджин сам себе готов поклясться: это был очередной лучший вечер в его жизни. И никакой жирный козел его испортить не способен.       — Я больше в этот пыльный офис не вернусь.       Феликс понимающе кивает.       — Куда подашься?       — Займусь искусством.       Они еще долгое время молчат, прежде чем Феликс нежно убирает выпавшую прядку черных волос за ухо.       — Хочешь, я тебя помою? — хихикает он.       Хенджин утвердительно кивает и прижимается влажным лбом к белоснежной шее.