Перемирие

Карай очнулась после долгого сна, медленно приподнялась, пытаясь вспомнить, как оказалась в своей постели: не иначе как добрый дух перенес её с поля брани, где она была бита и терзаема в неравном бою с жестокими командос. Карай взяла стоящий у изголовья кувшин с водой, сделала глоток и уставилась в стену на репродукции картин, которые нежно любила. На первой юная японская ныряльщица, опрокинув трепетное тело, с явным наслаждением принимала ласки осьминога; на второй царевна Леда, потупив очи долу, стыдливо обнимала лебедя, у её ног резвились дети - плоды любви в яичной скорлупе. Плоть Леды была затенена рукой ученика великого мастера - Леонардо... Леонардо! Сын Сплинтера, злейший враг её отца, один из воинов-камэ, живущих под землёй. Вот, кто принёс её сюда, перевязал раны, поставил у изголовья кувшин с водой. Теперь она всё вспомнила: второе на её веку вторжение к агенту Бишопу закончилось бы смертью, если бы Леонардо не уговорил братьев прийти к ней на помощь, как это бывало прежде. Столько любви и всепрощения было в этих жестах, которых она до встречи с Леонардо, по сути, никогда не знала и глубоко внутри не верила, что стоит их. Сколько боли она причинила ему, сколько раз предавала, клялась честью, а после обманывала, нападая яростно и беспощадно. Этому Караи научилась у отца, чью любовь нужно было заслуживать, выхватывать в бою за собственную честь, которая всегда пасовала перед долгом. Лео же, праведник, великая душа, зализывал раны и неизменно возвращался, чтобы протянуть ей руку. Стальную маску Шреддера, которая будто приросла к ее лицу, Леонардо в их последней схватке разбил тремя ударами меча. Тогда же он поставил её на колени, поднеся катану к горлу, но не обезглавил, давая время для возможного раскаяния. И вот оно пришло: приоткрылась завеса над чужой болью и собственным бесчестьем, нахлынули воспоминания о совершённых гнусностях, а сердце, всё ещё полное гнева, смягчилось, с опаской озираясь на поверженную плоть: "сколько раз я ещё буду бита!" Леонардо, третьи сутки не отходивший от Карай, видел, как она очнулась, соображала, где находится, пила воду, осторожно двигала зажившими конечностями и задумчиво глядела в стену, не замечая, что он, молчаливый и сострадательный, был рядом с ней. Лео ждал и был уверен, что раненый зверёк запросится наружу, выпустит когти и захочет разорвать его, поэтому был начеку, готовился отразить удар и мягко предложить заботу. Он сидел на полу у её низкого ложа, деликатно опершись о него предплечьем. Карай повернулась к Лео и легла в позу эмбриона - тихая, смиренная, покорная, уже замыслившая нечто невообразимое, раньше приходившее на ум, но отвергнутое со страхом и трепетом. Карай протянула руку, и, прикоснувшись к увечью на панцире Лео, прошептала: "моя работа"; провела тыльной стороной ладони по его могучим плечам, чувствуя приятную текстуру холодной светло-зелёной кожи. Леонардо, готовившийся к зверьку и его когтям, изумился неожиданной ласке, но не подал виду, не отстранился, размышляя, что же это могло значить: благодарность? Стремление примириться окончательно?.. - Леонардо, у меня к тебе просьба... - Говори, Карай. Услышав его спокойный голос, едва сумев подавить дрожь внизу живота и в солнечном сплетении, она произнесла: - Я хочу сблизиться с тобой физически... Лео был ошеломлён, не мог произнести ни слова и вполоборота повернулся к ней, пытаясь понять, не почудилось ли ему сказанное. Карай глотнула воздух пересохшим ртом и продолжила: - Позволь обвить тебя ногами... Карай не верила, что произносит это, не узнавала своего голоса, но она говорила искренне и точно то, что в эту минуту было у неё на уме, и Леонардо почувствовал это. Конечно, он любил Карай, любил всем сердцем, любил так, как можно любить заблудшую сестру, соратницу по духу, верил в её честь и добрый нрав, уязвлённый страшным воспитанием, а потому прощал. Ум Леонардо, дисциплинировавший тело, был целомудрен в мыслях о Карай и их возможной связи, но ныне ему передалось её волнение - через голос, через внезапные ласки, которые обезоруживали. - Карай, я рад, что у нас перемирие, - Лео старался говорить спокойно, чтобы не выдать себя, - однако наши натуры, строения тел слишком разные, да и не могу я воспользоваться твоей временной слабостью. Это было бы бесчестным делом. Я здесь, чтобы досматривать тебя, служить тебе, увериться, что ты будешь в порядке. - Я не слаба, у меня есть воля, Леонардо, какое же это бесчестье? Что же до разности натур, взгляни на это, - она приподнялась и указала на картину с женщиной-ама и осьминогом, покрывшим её тело, - взгляни на это и возьми меня. Лео минуту удерживал взгляд на картине, не в силах унять растущее томление, снял через плечо катаны, беззвучно опустив их на пол, перебрался на постель, взглянул в порозовевшее лицо подруги и раскрыл объятия. Караи совлекла с себя одежду, медленно приблизилась к нему, прильнула телом к телу Леонардо, скрестила ноги за его спиной, прижимаясь голенями к панцирю, и одновременно склонила голову на уязвлённое некогда плечо, прикасаясь щекой и губами к месту, куда пришёлся удар её катаны. Тогда отец изо всей силы толкнул её к противнику, и выдвинутый вперёд меч не мог миновать тела. Теперь же всё было иначе. Лео держал её в объятиях, ласкал, прихватывал рукою за загривок; позволил мощи, спрятанной внутри тела, как у всех самцов рептилий, выйти наружу из-под защиты панциря и проникнуть глубоко в девичью плоть. Её тело будто очутилось в отбойном течении, в которое если попадёшь, впору захлебнуться: и она захлёбывалась, трепетала, судорожно сводила колени, ловила губами ласкающие руки Леонардо, чтобы закрыть себе рот его запястьем и подавить стон. - Как же ты хорош, проклятый, как же ты хорош... Лео положил Караи на живот, покрыл всей тяжестью и мощью тела и прильнул губами к нежному затылку. Правую руку поместил под девичий лобок, вторую поднёс к губам подруги, слушая её гневные вопли, ускоряясь и предчувствуя финал. Наконец их обоих накрыло последней горячей волной. Какое-то время они лежали опустошённые, как после схватки, не расплетаясь, не двигаясь, пытаясь унять сбившееся дыхание. После Леонардо сел в позу лотоса, взял подругу на руки, как дитя, укрыл, затворил ей уста, когда она против воли пыталась что-то сказать и принялся баюкать, напевать мантру, которую много лет назад читал над ним отец. Карай склонила голову ему на грудь, закрыла глаза и заснула примиряющим сном.