не моргай.

Чуть только ноги его ступают на прохладный кафель тут же возникает желание сбежать. Но нельзя. Это не та комната, в которой он уже пересчитал все трещины на плитке, изучил каждое пятно на зеркале, запомнил каждый темный угол. Он здесь совершенно впервые. Доселе незнакомые бело-голубые стены выглядят совсем недружелюбно (почти как в больничной палате). Санни вздыхает, бросая взгляд на зеркало и запуская руки в волосы, медленно снимая бинты с лица. Старается не думать. Не думать о том, как они похожи на ее, мари, локоны (особенно неглядя). Невольно снова и снова возвращается в то время, когда при объятиях запускал тонкие пальцы в черные длинные пряди. От нее всегда нежно веяло духами и шампунем. Она была идеальной, изумительной. Вдыхает еще не до конца выветрившийся после ремонта хлорный, химический запах. Пытается не смотреть на то, что лишь секунду назад было скрыто под слоями марли. Прошла всего пара месяцев с того судьбоносного дня, следы все еще… чудовищны. Рана больше не болит так сильно, не жжется, не отдает в лицо жаром, но от одного только вида пробирает все тело: швы стянули потемневшую кожу (выглядят так грубо, будто делали врачи все это каким-нибудь шпагатом), где-то даже гноится, крошится, но санни ничего с этим поделать не может, это к врачам, это потом. Главное не трогать. Он надеется, что не станет поздно, что там не заведутся насекомые, не начнут проедать дыру в том, что осталось от глаза, втиснувшись между швов, а потом не возьмутся за мозг, не отложат там личинки, такие мерзкие и скользкие, а после содержимое не вытечет через ту же дыру в глазнице, и его череп не опустеет. Снимает слегка мятую футболку, шорты; залезает в ванну, напоследок бросая смазанный взгляд на зеркало. Это все еще он. Касается, так противно, себя. Постоянно хочется помыть руки. Ожидает, что следы от секатора будут больно жечься (как в больнице), как только на них попадет вода, а сильнее всего взноют бледные запястья, но уже не из-за драки. Кран поворачивается. Поначалу холодно, но потом, на удивление, быстро, становится теплее, теплее, теплее. Такая среда для гниения и паразитов очень благоприятна. От осознания пошатывается немного. А вдруг санни паразит тоже? Он вгрызался, так жадно, в душу базила, выжимая из нее все соки. Базил не может его отпустить. Просто потому что разучился без санни жить. Разучился жить нормально. Он зависит от этого губительного, оглушающего молчания, от касаний (холодных и бесчувственных, со стороны санни), от каждодневного беспокойства. Он возвел в абсолют нужду защищать своего паразита любой ценой. Привязал к себе, задавил настолько, что сподвиг на преступление, лишь бы никто не забрал его санни. И ушел, так резко и грубо, из жизни того, кто больше всех прочих нуждался. А теперь грешник встретил последствия лицом к лицу. И не в силах с ними справляться. Мочит голову, тратит, как всегда, безбожно много шампуня, в надежде на то, что его количество как-то повлияет на частоту походов в ванную и оно сократится. Наивное дитя. Испарина по лбу ползет так, будто даже она, капля чертового пота, боится санни, прокрадывается мимо хищного зверя. Или она боится не санни. Мальчик замирает в ступоре и вкрадчиво так, стараясь не слушать шум льющейся воды и стук рьяно цепляющегося за жизнь после выброса адреналина сердца, смотрит. Внемлет. Шуршание. Шуршание? Сознание вырисовывает слишком четкую, непохожую на выдумку, картинку: лицо, на которое медленно натягивают патологоанатомический мешок. И куча червей ползет по кушетке, на которой она лежит. Шорох плавно переходит в шаг. И ещё шаг. Ещё, ещё, Ещë. Мыло заливается в единственный видящий глаз. Не моргать, не моргать, не моргать. Вода делается вязче, липнет. Не моргать. Они пульсируют под ступнями, мерзко-розовые, копошатся, ползают. Кто-то перебирает тонюсенькими мохнатыми лапками, у кого-то их нет вовсе. Каша из раздавленых трупов и тех, кто еще хватается за жизнь. Они ползует вверх, по ляжкам, они везде. Закольцовываются на пальцах, лезут в уши и рот, в глаза. Их слизь мешается с роговицей и слезами. Нет, нет, нет. Слëзы совершенно рефлекторные, он не хочет плакать. Просто больно. Опарыши и пауки, они везде, они ползут, слипаются, питаются. Они жуют, глаз, руки, плечи, уши, ребра, бедра, ноги. Всё зудит, горит от укусов. И оно рядом. Оно за спиной. Слишом больно и страшно, чтобы хоть шелохнуться, предпринять какую-то попытку скинуть с себя всю пакость, смыть грязь и слизь. Свет слишком яркий. Не смыкай не смыкай не смыкай не смей. Колотая рана адски горит, пульсирует, наливается красным, горячеет, истекает гноем. Больно. Он никогда не забудет тот день, его никогда не отпустит эта вина. Она продолжит грызть до той поры, пока не проглотит окончательно, даже не подавившись. Вода льется через край. Пятно за спиной густеет (и санни это знает. знает по привычному покалыванию и тремору в руках), остреет, вздымается над ребеном, отбрасывая на того тяжелую тень. Не шевелись. Оно всегда умеет застать врасплох.