My promised universe

— Возьми трубку. Пальцы нервно царапают жёсткий руль автомобиля. Рука вновь прижимает телефон к уху. Назойливый гудок эхом раздается в голове, отскакивает о стенки черепа туда-сюда. Звук становится всё глубже, точно раздаётся и пронизывает всё тело, а потом резко обрывается. И тишина длится всю вечность и царапает мозг, но малейшая надежда лишь появляется, и уже кажется, что эта пытка прекратится. Но гудок опять появляется. И он с насмешкой гудит всё громче и противнее, что телефон в руке сильно сжимается и вот-вот затрещит. Ёнджун очень сильно раздражён этим цирком. А ещё больше он напуган. Потому что Бомгю узнал обо всём слишком рано; потому что Ёнджун не успел преподнести всё так, как надо было, а не как вышло; потому что Бомгю блокирует все номера, с которых звонит Ёнджун. Педаль газа уходит в пол: с такой скоростью мчатся либо пьяные, либо психи. Если бы он просто проверил телефон, увидел сообщения от Бомгю, ничего бы этого не было. Всё было бы хорошо. Становится безумно душно, воздух совсем перестаёт поступать в мозг, хотя все окна открыты и ветер свистит по салону. В ночном городе так просторно, но почему он так сильно давит? Гудок прерывается. Сердце пропускает удар и падает с глухим звуком. — Гю, умоляю, — Ёнджун почти кричит в трубку, задыхаясь. — Давай поговорим. Тишина. — Ты у себя? — продолжает. — Прошу, ответь что-нибудь. Скажи, где ты. Нам надо поговорить. Разъедающие слух гудки было не так тяжело слушать, как пожирающее целиком молчание. — Гю, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, если ты ответишь. Сейчас. Ответь мне. У Ёнджуна всё тело саднит, будто ранки везде, которые расчесать хочется: на запястьях, плечах, шее, спине, ногах. Больше всего уши беспокоят, их хочется содрать к чертовой матери. Потому что ни капельки не помогают в данной ситуации, пылью забиты. И не слышно ничего. Неизвестный таймер тикает в голове. Всё быстрее и быстрее. Тик так. Тик так. — Гю, я схожу с ума. Скажи хоть что-нибудь. Скажи хоть слово. Скажи что-то, скажи. Ёнджун совсем перестал обращать внимание, на какой свет он летит. Сигналы пролетающих мимо машин не слышно за стеной собственных мыслей. Он точно сейчас взорвется. Тик так тик так тик так. Это всё безумный сон, который никак не заканчивается и крутится по кругу. Только бы вырваться, ощутить что-то из мира реального… Тик так тик так тик так. — Ёнджун. Тихий, совсем слабый звук слышится из динамика. Ёнджуну и вовсе кажется, что ему показалось. Но даёт по тормозам. Машина по инерции проезжает ещё несколько метров, Ёнджун вместе с ней наклоняется вперёд. А потом больно бьется затылком о сиденье, что в глазах почти темнеет и удар вибрациями раздаётся по голове. Ёнджун сильно жмурится, тяжело дышит ртом и ждёт. Голос из трубки не кажется уже таким тихим и слабым, звучит строго и отчетливо. — Не приезжай ко мне.

***

А на другом конце провода квартирка маленькая, однокомнатная. И освещается здесь лишь спальня ярко мелькающими картинками телевизора. И он всё никак не замолкает: снова новости, снова это злосчастное ограбление, снова «ведётся расследование по найденным зацепкам». А никаких зацепок нет, они все на душе Бомгю остались. И он сам нарочно тянет за них. Сидит на кровати, думая, что пазл соберёт, а на самом деле душу на куски кромсает. Ему просто не спалось пару дней назад. И он решил к Ёнджуну поехать, ведь с ним спокойнее. Это было раннее утро, и черт знает, почему он именно тогда к нему поехал, именно в то утро. А ведь написал ему, пытался предупредить. Бомгю просто пригреться хотел, ни на какие пары не идти, весь день проваляться с ним рядом. Он помнит, как ключи в двери темной проворачивал (Ёнджун когда-то вручил эти ключи Бомгю, «запасные») и должен был переступить порог, да так и застыл. Потому что услышал, как душ шумит. Ёнджун куда-то собирался? Никуда он в тот день не собирался, он только вернулся. Первое, что увидел Бомгю, был телефон, лежащий на тумбе в прихожей. Чужой телефон. «Измена?» — испугался Бомгю и забыл, как дышать. Они были в отношениях, но жили по отдельности, так как Ёнджун не был готов съезжаться. И у Бомгю мысли даже не было что-то подозревать или не доверять. Ведь он верил ему и любил. Сильно любил, да так, что радовался больше, чем люди радуются выигранному одному миллиону долларов. Радовался тому, что встретил однажды Ёнджуна, и теперь ничего не могло их рассоединить, ничего не могло разрушить их отношения. Так думал Бомгю. Он был готов уже уйти, но почему-то насторожился. Его насторожило то, что модель телефона уж очень старая была, дешевенькая. А ещё насторожило то, что он смог разглядеть на тумбе разводы грязные. Кровавые. Второе, что в то утро обнаружил Бомгю, были огромные чёрные сумки, небрежно брошенные поодаль от входа. А рядом валялся явно не новый бронежилет и кобура не пустая. К Бомгю тогда самые страшные мысли стали подкрадываться, но он даже не смел их слушать, отметал да подальше. Но холод скользкий все равно по спине бегал и за шиворот залазал. На ватных ногах подошёл он к сумкам и постоянно поглядывал на дверь в ванную. Молния скрипуче разъезжалась и оголяла внутренности: грязные деньги. Бомгю рот беззвучно рукой закрыл и нос заодно, желая умереть прямо здесь на месте, только бы не узнать горькую правду. Последнее, что окончательно сломало трещавшую по швам стену доверия и надежды внутри Бомгю — был кусок ткани, завалившийся сбоку тумбы. Бомгю безумно страшно было трогать что-либо здесь и трясущимися руками он осторожно взял что-то и… Тут же выронил, отскакивая как дикий зверь от ярких языков огня. Бомгю чувствовал, что может прямо сейчас упасть, что тело становится совсем непослушным. Дрожащие руки бегали повсюду: он обвивал ладонями шею, чуть сжимая ее, чтобы привести себя в чувство и снова научиться дышать; он зарывался ими в волосы, тянув у самих корней и мотая головой: «Нет, этого не может быть»; он накрывал ими рот, который, казалось, из-за активного дыхания выдал его присутствие с потрохами. Но больше Бомгю боялся, что из него самого полезут потроха или ещё что похуже. А в голове пластинка из новостей заевшая играла: «помимо темных цветов одежды, преступники носят чёрные балаклавы с красной окантовкой вокруг глаз, а также на уровне рта находится красный крест». И прямо тогда с пола на Бомгю смотрел этот красный крест чёрной балаклавы. Он как можно бесшумнее покинул квартиру, а потом долго бежал по лестнице, стараясь убежать от этого всего. На лице был настоящий дикий страх и даже непонятно, за кого или за что он боится: за себя, за Ёнджуна, за ситуацию, или за предстоящее будущее. Которое, Бомгю точно знал, очень скоро его настигнет. Ведь Енджун проверит свой телефон и увидит сообщения от Бомгю. Ведь Ёнджун точно заметит оставленные на тумбе запасные ключи. И теперь они здесь. Бомгю не уверен, соединяет ли их сейчас что-то, кроме этого звонка, который всю душу наизнанку выворачивает. И тянет блевать, потому что настолько всё плохо. Потому что Бомгю сильно держался, правда, он старался не брать звонки. Но Бомгю не знает, за что он так сильно ненавидит себя, или так сильно ненавидит Ёнджуна, что звук не выключил на телефоне и продолжал пялиться в экран как загипнотизированный. И с каждым звонком он разваливался на кусочки и всё больше ненавидел. Он и не хотел игнорировать Ёнджуна. Но ему было всё ещё очень страшно. И он хотел хоть как-то постараться защитить себя, поэтому спорил сам с собой и буквально ломался напополам. Всё-таки одна сторона победила, и он взял трубку. Старался не поддаться страху и, собрав все оставшиеся силы, как можно увереннее произнёс: — Не приезжай ко мне. А на самом деле хотелось умолять, заливаясь слезами: «Мне так страшно услышать всю правду от тебя и узнать все ответы на мои вопросы, которые разъедают меня изнутри, но я так не хочу, Ёнджун, я так боюсь, я боюсь … » — Что? Уши горят от услышанных слов. — Ты на дороге? — вдруг спрашивает Бомгю, который отчетливее, чем, видимо, Ёнджун, слышит гудки автомобилей. — Что? — он переспрашивает не прозвучавший вопрос, нет. — Ёнджун, — устало выдыхает Бомгю, поджимает губы и опять собирается воедино. — не создавай себе проблем. Тик так тик так. Тик так. Тик… Так. Взрыв. Ёнджун вновь давит на газ и набирает скорость слишком стремительно. На лице настоящая дикая злость и даже непонятно, на кого или на что он злится: на себя, на Бомгю, на ситуацию, или на предстоящее будущее. Которое, Ёнджун точно знает, уже его настигает. — Бомгю, я не знаю, какие ты себе выводы уже понастроил обо мне, обо всём происходящем, но закончить так мы не можем. После разговора можешь делать, что захочешь. Но не смей всё так обрывать, слышишь? — Я знаю, что ты сейчас летишь по дороге как сумасшедший, — переводит тему, а сам чувствует подступающую истерику. — Сбавь газу, прошу. — Неужели так сложно было поговорить со мной, когда я об этом просил? — ничего не слышит. — Ёнджун, — скулит. — Почему именно сейчас, когда у меня слетели все тормоза, ты начинаешь говорить? Я умолял тебя хоть слово произнести, но ты молчал, — тыкает. — Ты не звука не проронил. Я задыхался, а услышал что? Что я в ответ услышал? — Ёнджун, — почти не слышно. Сумасшествие накрывает с головой. Без контроля, не задумываясь. Какие могут быть последствия, если не сдерживать эмоции, и кто будет их разгребать? — Я очень надеюсь, что ты дома. Иначе я поеду тебя повсюду искать. Из-под земли достану, но мы поговорим. Надо будет — к Тэхену поеду. Может из него я достану информацию. Любыми способами. Ты этого хочешь? Перегнул палку. Очень сильно. С треском. Бомгю обрывает звонок, а вместе с этим у него обрывается дыхание — опять забывает, как дышать. — Черт, нет, — Ёнджун избивает ладонью руль, а потом кулак впечатывает прямо по середине, и ужасающий гудок, словно крик, выливается на улицы. Он стискивает зубы до скрежета, понимает, что перешёл все границы, и не понимает одновременно. Он всё ещё не в себе.

***

По лицу Бомгю тени темные ползут, а что в голове творится — страшно заглядывать. Он наизусть набирает номер лучшего друга. Не знает, зачем и что собрался говорить, но ему срочно надо знать, что с ним всё хорошо. — Алло? — громкая музыка доносится из динамика телефона. — Тэхен, — зовет его и прикусывает губу. Глупо было звонить ему, теперь ещё и объясняться надо. А как тут объяснишься? «Привет, Тэхен, я не сплю уже почти сутки и до чертиков напуган, а ещё Ёнджун не в себе и зачем-то тебя упомянул, а ещё я запутался в себе и не знаю что делать, просто хотел услышать твой голос». — Тебя плохо слышно, — громко говорит Тэхен, пытаясь отыскать угол потише. — Я же говорил тебе, что уехал на день рождения к знакомому. Мне правда не очень удобно говорить. — Просто хотел услышать твой голос, — это всё, что можно озвучить Бомгю из своих мыслей. Телефон вибрирует от входящего вызова. — У тебя всё хорошо? — весело спрашивает Тэхен, ведь совсем не замечает отчаянья в голосе друга из-за шумной музыки или из-за небольшого градуса в крови, — Я думал, ты давно спишь. — Я хотел узнать, когда ты домой поедешь, — телефон сходит с ума. — Ну, если удачно проснусь, то где-то в полдень. Если чуть хуже — после обеда. Что-то случилось? Слышится какой-то шум и Тэхен резко заливается смехом. Он отлично проводит время, у него всё в порядке. — Нет, всё хорошо. Повеселись там. — Спасибо, спишемся завтра. Голос Тэхёна и правда дарит второе дыхание, правда на глубину всё ещё нырять страшно.

***

— Боже, Гю, прости меня, пожалуйста. «Зачем я беру трубку, зачем?» — Ты же знаешь, что я бы не поехал к нему. Я прозвучал ужасно, прости, Гю. «Я не знаю, что говорить» — Я ведь совсем не это имел ввиду. Я ляпнул, не подумав. «А как в глаза я буду ему смотреть?» Так страшно молчать и так страшно говорить. — Ты боишься меня? Казалось бы, ответить можно сразу, но … «Мне так страшно услышать всю правду от тебя и узнать все ответы на мои вопросы, которые разъедают меня изнутри, но я так не хочу, Енджун, я так боюсь, я боюсь … » «.я боюсь … » « … тебя.» — Ты боишься меня? — шокировано повторяет Ёнджун, совсем не веря. С другого конца слышится оброненный случайно всхлип. Бомгю затыкает рот ладонью в который раз, жмурится, но слёзы всё равно подступают. Он щипает себя за ногу, стараясь отвлечься — не выходит. Делает это сильнее, царапая ногтями. Кожа красными отметинами покрывается. — Гю, — осторожно зовет Ёнджун и нижнюю губу изнутри прикусывает. Совсем теряется и мечется среди своих мыслей. Лобовое стекло мутным становится: Енджун вновь ведёт в собственном вакууме. — Я не знаю, — шепчет, тихонечко всхлипывая, — Мне страшно, что я тебя не знаю. Кто ты, Ёнджун? — Гю… — Сколько ещё таких тайн ты хранишь? — рассыпается. — Когда ты собирался рассказать? Собирался ли вообще? Может ты планировал всю жизнь держать меня в неведении? Ты думал, такое правда могло произойти? Это не та вещь, с которой легко свыкнуться. Возможно ли вообще? — Гю, пожалуйста, — Ёнджун слышит, как Бомгю трещит по швам, и понимает, что это он делает с ним. — Сколько раз тебе приходилось врать? — нет сил сдерживаться. — Насколько ты построил себе другую личность? Я не верю, что ты не потонул в своей же лжи. Существует ли вообще тот Ёнджун, которого я любил? — Любил? — внутри что-то вдребезги разбивается и звенит в ушах, тупые фантомные осколки рвут кожу на запястьях. — Ёнджун, — почти завывая, скулит, в хрупких слезах захлебываясь. — Я уже близко, Гю, мы, — глубокий вдох, — мы обязательно поговорим, и всё наладится. — Я не смогу. Не надо, я не смогу… Сердце так ноет сильно, что даже дышать становится трудно: больно. Как же он хочет задышать полной грудью без страха, но сам себе не позволяет этого сделать: почти пополам сложился на кровати. — Я паркуюсь, — как только машина останавливается, Ёнджун вылетает к знакомому подъезду. — Гю, я тебе ещё миллион раз скажу это в лицо, но прости меня. Только поговори со мной, хорошо? — Я не смогу, я не смогу, я не смогу, — вжимается в кровать, жмурится до цветных узоров. — Где ты сейчас? На кухне, в комнате? Пожалуйста, подойди к домофону и открой мне дверь. Хорошо? — Ничего не хорошо, — истерит. Ёнджун у подъезда стоит и пальцы на низком старте у кнопок держит. «Лишь бы открыл, лишь бы открыл…» — Ну как, ты идёшь? — как можно мягче спрашивает, а сам биться головой готов начать. — Нам не стоит этого делать, пожалуйста, мне тяжело… — Эй, тише, тише. Бомгю старается выбросить из головы все эти образы, которые теперь для него лишь фальшивка. Но будто на теле появляются осторожные прикосновения, тёплое дыхание. А на самом деле холодно до жути. — Я набираю, хорошо? Несколько нажатий и опять чертово ожидание. Домофон издаёт положительный звук.

***

Бледная рука держится за маленький кусок металла и не может провернуть его. Бомгю измучен, еле стоит на ногах. Как же хочется уснуть на несколько суток, выпасть из реальности — потому что она так жестоко с ним обходится. Конечно, он не может по щелчку пальцев отказаться от любимого, буквально самого важного человека в его жизни. Но он не был готов к таким скелетам в шкафу. Он не хотел о них знать. Но и прожить в неведении — тоже не вариант. Быть с человеком, который выдаёт себя за другого?.. Хоть пистолет к виску подставляй. Бомгю куски воздуха глотает, с мыслями пытается собраться и второй рукой за ручку от двери хватается. Ещё несколько вдохов и выдохов и… Ручка резко дёргается. Да так, что Бомгю, как ошпаренный, ладони отдергивает. — Гю, — слышно зов из-за двери. — ты слышишь? Открой же, ну. Ёнджун прислоняется лбом к двери и стучит осторожно костяшками несколько раз. — Ну же, Гю… Бомгю вдоль двери сползает на пол, на плечо опираясь. — Гю… Он колени к себе поджимает, обнимая, сжимается сильно. — Прошу… Хнычет, лодыжки царапает, расковыривает кожу. — Пожалуйста… Бомгю слышит копошение за дверью. Ёнджун спиной к двери садится и голову поворачивает немного к скважине. — Эй, — голову запрокидывает. — если хочешь, мы можем так говорить. Или я буду говорить. На самом деле, я даже не знаю, как оправдываться перед тобой. Грустно усмехается. Бомгю ужасно, насколько он рядом. — Я ввязался во всё это лет в 18. Не знаю, наверное, ты можешь понять, как это всё бывает: попадаешь случайно на одно дело, а потом не можешь остановиться. Моя такая случайность произошла из-за того, что я просто вырос и стал ненужным для своих родителей — поэтому я и избегаю любое их упоминание. Больше не шелковый мальчик, выполняющий все указания. Мне пришлось срочно переехать на оставшиеся деньги сюда на заработки. Ёнджуну тяжело это вспоминать: сразу чувство будто он опять один сидит замерший посреди большого города, и никому нет дела до него. Но если это надо сделать, если надо открыть душу нараспашку, он сделает это. Через боль и опустошения самого себя, но сделает. — Это был самый отвратный период моей жизни: я работал по 14-16 часов в сутки где только можно, ночевал там же в служебных помещениях. Я остался один. Ёнджун прикрывает глаза и хмурится, вспоминая. — Взлом банкомата. Был парень на несколько лет старше меня: по нему видно было, что он работал там же, где и я, не от сладкой жизни. Сказал, есть вариант заработать деньги намного быстрее. Я был на грани отчаяния и абсолютно плевал на последствия: для меня это была игра в русскую рулетку. И мне повезло. А дальше уже тяжело выбраться, а есть ли смысл? И тогда ставки повышаются. Ёнджун никак не готовился к этому разговору. Он в принципе не был готов. Ему пришлось. Лишь бы не остаться вновь одному. — Потом появился ты, и я… Ты же помнишь, наверное? На самом деле, одиночество он бы пережил. Не пережил бы он переживаний Бомгю. Он уже не переживает их. — Ты только не нервничай, хорошо? Я знаю, что ты сейчас и так ощущаешь себя паршиво. Ты же помнишь, как я предложил, — тяжело дышит, губы поджимает. — Я думал, ты рано или поздно заподозришь то, откуда у меня столько денег на твоё обучение… — Я доверял тебе, Ёнджун. Столько боли в одном лишь слове. Доверял. — Я хотел с этим покончить и уже потом рассказать обо всём. Так и для тебя безопасней бы было. Я прежде всего заботился о твоей безопасности. — Предыдущее ограбление было сутки назад. Из-за слов друг друга у каждого кровью сердце обливается. — Ты не можешь просто взять и покончить со всем. Да даже психологически: морально надо подготовиться. Но я не хочу оправдываться, тут не может быть каких-то оправданий моим действиям. Я рассказал, как всё было и как есть. Ты должен это знать — не спорю, — но не должен был узнать сейчас и тем более так. Прости, — болезненно и намного тише произносит последнее слово. — Я знаю, что эти слова скорее всего ничего не значат, но, Гю, если бы я только мог всё исправить или достойно извиниться перед тобой, но это так трудно делать, сидя на пороге твоей квартиры и лишь предполагая, насколько ты разбит. И я ничего не могу сделать. В носу защипало. Ёнджун смаргивает эмоции. Старается. — Я хотел это сказать в глаза, потому что, наверное, так, сидя тут, сказать легче, а я не хочу говорить легче… «Нет, Ёнджун, нет, не разбивай меня». — Гю, я люблю тебя. Один обессилено плачет, другой — грустно улыбается. — И я всё делаю и сделаю, чтобы тебя ни за что никак не затронула моя деятельность. Это только мои проблемы, ты можешь не бояться. Сладкий мёд льётся на душу. Правда ли? — Я ненавижу себя за всю причинённую тебе боль и путаницу во мне и в себе. Только знай: я не выдавал себя за другого. Я не играл с тобой. В мире ещё не придумали слов таких, чтобы описать, как я привязан к тебе и дорожу. Но если я причиняю тебе боль, то я пересилю себя и. — Постой. Щелчок.

***

Стоят двое на расстоянии вытянутой руки и шагу сделать не могут. Опустошенные и запутанные друг в друге. Бомгю очень плохо выглядит: одной рукой шею щипает, другой себя обнимает и в сторону смотрит; губы совсем бледные, тонкие, зубы сжаты плотно, щеки блестят от дорожек горячих, а глаза красные бегают, прячутся; одежда помята, сидит странно — ее бы пригладить или его погладить. Ёнджун мечется: воздух холодный в легких бушует, на голове бардак; взглядом тёплым и ласковым старается смотреть, но тот грустный и цепляется за каждую мелочь, отчего эмоции не проходят. — Я, наверное, зайду. Ёнджун собирается перешагнуть порог, но рука Бомгю с шеи срывается и утыкается ему в грудь. Пальцы на ладони в кулак поджимаются, Бомгю голову сильно вниз наклоняет и шумно дышит. — Сколько, — на выдохе произносит, голос срывается, дрожит. — сколько людей ты. — Боже, Бомгю, — взволнованно смотрит Ёнджун, глаза совсем грустнеют. — Я не. — Я не верю тебе, — истерично вскрикивает, разрушается. — Ты хочешь сказать, что ни разу не убил человека? Давит кулаком в грудь, всхлипывает, неразборчиво шепчет; губу закусывает, чтобы не слышно было, вот только делает ещё хуже: когда пытаешься боль заткнуть, ее ещё чётче видно становится, она чёрным облаком на человека оседает, и видно всем. — Бомгю, я не убийца. Да, последнее дело прошло громко и нас засекли раньше времени. Была стрельба, но я никого не убил. Ёнджун никогда бы не подумал, что кулак Бомгю на его груди будет таким тяжелым. — Я никого не убил. У нас нет времени на перестрелку, каждая минута на счету. Оружие лишь необходимость, я ни разу не использовал его по истинному предназначению. Убивать людей никогда не было моей целью и не будет. Для Бомгю это был самый тревожный вопрос, поэтому он не спит уже столько времени, поэтому страх съедает его все здравые мысли, поэтому он задыхается. Вроде должно было отпустить, но истерика никуда не уходит. — Ты мне веришь? — старается держаться. Струны натянуты по всему телу, могут вот-вот лопнуть, и тогда он распадётся на тысячи частиц. Старается держаться, но его любимый человек не осиливает всё это. Старается держаться, но он давно себя проклял. Бомгю не может один. И тогда он перебирается рукой с груди на плечо чужое, хватается, как за спасательный круг, потому что может утонуть; лбом падает куда-то в ключицы и не может больше стараться держаться. И Ёнджун всё тут же понимает. Он проходит наконец в квартиру, захлопывая дверь, и почти хватает Бомгю, потому что тот готов свалиться. Бомгю руки перемещает, вокруг талии, и жмётся ближе, в сгиб шеи утыкается и совсем никак не держится. Казалось бы, откуда находятся всё ещё слёзы? Он уже хрипит, но эмоции не отпускают. — Всё, всё, всё, — шепчет, повторяет, гладит, прижимает ближе, чувствует ближе. Водит по плечам, спине, а главное по макушке гладит. Камень с груди слетает и падает с грохочущим звуком, но Ёнджуну так легко становится наконец. Голову поднимает, прикрывая глаза, и медленно выдыхает. А потом моргает быстро, но самые сокровенные слёзы все равно блестят в глазах. Бомгю пытается что-то сказать, но всё ещё задыхается. Давит звуки. — Эй, тише, — пытается прогнать тяжесть, спину греет, растирает. — Ёнджун. — Да? Он спрашивает так нежно, чуть завышая нотки голоса, что и этого может быть достаточно, но Бомгю мало. — Скажи это ещё раз. И Ёнджун почти сразу понимает, голову склоняет к чужому уху и шепчет до мурашек: — Я люблю тебя. Так спокойно и так искренне произносит. Бомгю перестаёт икать, перестаёт задыхаться. Отрывается от шеи и смотрит измученным, но столь чувственным взглядом. Зареванный, совсем крошечный. Ёнджун давно осознал, что ради него не страшно даже жизнью рисковать, и сейчас лишь убеждается в этом и крепче его привязанность становится, чувства усиливаются. Бомгю ладони дрожащие на щёки кладёт, гладит боязливо, а потом тянет на себя медленно. Ёнджун не спешит, поддаётся. И Бомгю целует. Он целует с напором, просяще. Глаза закрывает и старается чувственнее целовать, исцелить душевные раны. Но Ёнджун успокоить пытается и наоборот медленно отвечает, бережно. Он будто не целует, а зацеловывает: сначала нижнюю губу, потом верхнюю. Извиняется за всё и осторожничает. Но Бомгю забыться хочет, углубить поцелуй, опустошить голову. Чтобы без мыслей жужжащих. Давит, кусает его, а сам плачет. Ёнджун к щекам руки протягивает и легко дорожки стирает. И опять извиняется, медленно, тягуче. Так сладко, что Бомгю растворяется как сахар в горячем чае. И успокаивается, что даже не замечает, как вновь дышит. Ёнджун поглаживает щеки красные и продолжает крохотные поцелуи на губах оставлять. Каждый сантиметр замечает, не пропускает. На Бомгю эти действия сонный эффект оказывают, обмякает в руках ласковых. Ёнджун только губы пытается убрать, как Бомгю сразу недовольно тихо мычит и за ними обратно тянется. — Тише, тише, — шепчет в самые губы, что табун мурашек бежит по всему телу. Тогда Бомгю сам целует, не желая останавливаться. Ёнджун опять успокаивает его до чертовски знакомых бабочек в животе. — Тебе надо отдохнуть, пойдём. — Погоди. — Да? И опять спрашивает этой своей интонацией. Бомгю в такие моменты и впрямь себя самым нежным, самым трепетным цветком ощущает, которого Ёнджун даже от дуновения ветра защищает. В глаза настороженные смотрит и так скорее хочет расслабить их взгляд, что тихонечко произносит: — Я тоже люблю тебя. И всегда любил. Не задумываясь. И Ёнджун расслабляется. И смотрит так мягко, так любимо, что Бомгю в ответ восхищенно смотрит этим глазам. Ёнджун тогда уводит Бомгю в спальню, и второй почти сразу в сон проваливается, стоит им улечься вместе. Но перед этим все свои страхи вываливает, и Ёнджун немного с ним разговаривает, всё также поглаживает и обещает. И тот, наконец, прикрывает глаза. Сопит тихо и греется на груди большой. Ёнджун же позволяет себе глаза закрыть только под утро, всю ночь волосы мягкие перебирая и сон чужой оберегая. И в том коридоре воспоминания навсегда останутся, как Ёнджун и Бомгю посвятили друг другу самих себя и в руках вселенные свои держали.