Нравится

Дане нравилось проводить время с Серëжей. Нравилась эта тонкая грань между нежностью и жгучей опасностью, проходящей ладонями по рëбрам, поддевая футболку, и обдающей с ног до головы огнëм. Серëжа был таким заботливым, накрывая Даню одеялом каждый раз, как тот засыпал за столом перед монитором компьютера. Он был надëжным, особенно когда на кухне горела одна лампочка, стыл чай, а Даня слишком много болтал. Рассказывал про шрамы от войны, постоянные гонки за любовь отца и бешеный ритм московской жизни. Серëжа переплетал их пальцы, и Даня млел от чужой заботы, которую посвящают ему без остатка. Они перескакивают через лужи, отбросив зонтик на мокрый газон. Обувь моментально намокает, но звонкий смех приглушает неприятное хлюпанье. Волосы липнут ко лбу и щекам, а Серëжа заботливо поддевает пряди, зачëсывает их назад и трепетно тянется к губам. Даня хватается за чëрную футболку, толкается языком, а в голове только ветер свистит, да с крыш капает. — Заболеем, — Даня прерывисто дышит в губы. — Я всегда мечтал полежать на асфальте под дождём. И как Даня может отказаться. Асфальт слегка тëплый, крупные камешки вонзаются в мокрую кофту, а дождевая вода попадает прямо в глаза, но Дане нравится. Он бы остался здесь навсегда, но получается только зрительно запомнить этот момент, оставляя в своëм памяти в самом лучшем качестве. Дане нравился этот домашний уют, лёгкой дымкой тянущийся от Серёжи. На кухне душно и пахнет специями. Даня приваливается к стене, наблюдая за ловкими движениями, парящими над овощами и, за тем, как умело и отточено Серëжа лопаткой мешает румяную картошку на сковородке. Его не замечают, ищут перец и соль. — В верхнем правом шкафчике, вторая полка. Серëжа вздрагивает, поворачивается к Дане и лучезарно улыбается. Он добавляет оставшиеся специи и вытирает руки о полотенце на крючке. — Что ты как диверсант? Даня смеëтся и с протяжным скрипом отодвигает стул. Серëжа морщится, подмечая про себя, что голова со вчерашнего вечера всë так же гудит, и вешает полотенце обратно. — Ты просто был слишком увлечëн, — тянет Даня, спиной ощущая приятную мягкость стула. Лëгкие пропитываются тернистыми ароматами, и от этого становится ещё жарче. — Окно открой, тут дышать нечем, шеф-повар. — А ты тогда разве не мой помощник? Вот и помогай, — но окно всë равно открывает сам. Прохладный воздух задевает занавески и пакет с печеньем на столе. Даня вытягивает шею под струи свежего воздуха, прикрывает глаза от наслаждения. Умиротворение ощущается каждой клеточкой кожи и щекочет голые пятки, а выбившиеся светлые пряди невесомо касались щëк и носа. — Иди сюда. Серëжу дважды приглашать не нужно. Он осторожно садится на чужие колени, удобно ухватившись за Данину шею. В чужих объятиях хорошо и до мурашек правильно. По спине, вверх, проходят тëплые руки, касаются выпирающих лопаток. Глаза прикрываются от удовольствия и жуткой усталости, преследовавшей человеческую жизнь, как цыплята, обычно, хвостиком следуют за мамой-курицей. — У тебя там ничего не сгорит? Серëжа тычет губами в Данин висок и это служит молчаливым ответом. Их переписки похожи на маленькую книжку с картинками и строчками с мелкими и короткими датами в уголках. Серëжа записывает кружочки, рассказывает о том, как прошëл его день, кидается какими-то забавными шуточками и снимает дворовых котов. Даня честно слушает все голосовые даже если они ни о чëм, даже если он спешит на собрание, даже если приходится покидать семейный ужин на пару минут под любыми предлогами. Саша недовольно провожает парня взглядом, Миша хватается за телефон. Может в сокрытии отношений есть что-то интересное? Потому что смысла в этом нет — Даня понял это достаточно давно. Возможно, ответ лежит на поверхность — ему нравятся эти косые взгляды, ему нравятся незаметные касания на собраниях, ему нравятся шутки братьев. — Что-то ты часто заглядываешься на Магнитогорск? Понравился? — Балашиха смеëтся звонко, облокотившись на Данин стул. В груди ощущается волна наслаждения от осознания лëгкой дымки таинственности и всеобщих предположений. Руки чешутся от чувства полного контроля над ситуацией. — Думаю кинуть в его рожу мелочь, чтобы он выглядел не так ущербно. Нотки сарказма в его голосе, конечно же, не замечают. Всепоглощающая нежность оставляет свои следы от ладоней на Даниной груди и шее. В светлых волосах выделяется розовая заколка с кошечкой. Катя довольно оглядывает проделанную работу, а Серëжа тихо смеëтся. И сам сидит с глупым жëлтым ободком с пчëлкой. Смешно. — Зато тебе теперь волосы в глаза лезть не будут. Даня молчаливо закатывает глаза. На самом деле, ему это всë нравится. Он уже не представляет своей жизни без этих семейных посиделок с Серëжиной сестрой, которая разительно отличается от его братьев. Катя показывает Серëже язык на очередную мелкую шутку и перекладывает свои запасы блесков от «Маленькой феи». Даня не отводит от них взгляд, чувствуя, как сердце жалобно скрипит и выворачивается наизнанку. Его смирение такое же прочное, как кромка льда в марте. Трещины расползаются по озеру, захватывающее во вселенную, заполненную всеми Даниными загонами. Тянет за ногу отчаянно сопротивляющееся тело, но проигрывает. — Катюш, не хочешь в зоопарк съездить? Глаза девочки загораются и она даже забывает про свою коллекцию косметики. Даня наслаждается детской реакцией, заряжается тем же позитивом настолько, что готов прямо сейчас поехать в Московский зоопарк. — Очень хочу! Белые пряди выбиваются из косы из-за резких движений. Нет, он всë-таки утонул в этом всеобъемлющем семейном тепле. Он обещает ей так много, что боится не исполнить. Груз ответственности давит на плечи — надо было меньше болтать. А заколка оказывается действительно удобной штукой, особенно в жаркие дни. Облегчение расползается по телу воздушной пеной. Бокалы звенят друг о друга, не в силах перекрыть тихие голоса, сливающиеся в единый гул. Плечи болят от ровной осанки, а пиджак жмëт в груди — надо было покупать на размер больше, как говорил Александр Петрович. Свет от хрустальной люстры падает на белый зеркальный пол, отражаясь от туфель девушек и мужских часов. Даня зевает и не понимает в какой момент к нему подходит Денис. — Тухнешь? Даня мельком взглянул на Романова. — И ты не лучше. Они коротко чокаются бокалами. Этот банкет обещал быть скучнее предыдущих. Хотя бы потому, что в этот раз за Даней пристально следит Петербург, дабы парень, как обычно, не свалил, не дождавшись даже десерта. Знакомые лица мелькают с завидной периодичностью, вынуждают кивать им или обмениваться короткими фразами. В общем, ничего нового. — Как думаешь, если мы выйдем покурить, за нами побегут сразу же или подождут пять минут? — Денис с особой сосредоточенностью огляделся, говоря скорее куда-то в толпу, чем брату. — Типа пять минут форы? Слишком шикарно. Нас даже в туалет за ручку поведут, какое уж курение. — Пиздец… Даня покрутил явно хрустальный бокал с тонкой ножкой, что могла сломаться в любую секунду под нервными пальцами. Галстук с каждым резким движением затягивался на шее сильнее, словно шëлковая удавка. Московский ловит своë отражение в стекле окна, за которым расползался сумрак, с кое-где виднеющимися жëлтыми огнями фонарей. Костюм сидит на нëм с особым изяществом и солидностью, но по-чужому. Ткань хоть и мягкая, но от всепоглощающего давления пришедших кажется жëсткой и скрипучей. — Залюбовался? — горячее дыхание прошлось по позвоночнику. Хриплый голос и горчащий запах сигарет выдавали Татищева с потрохами. — Вовсе нет, у меня не настолько сильное самолюбование, — отрезал Даня и обернулся, цепляясь за погрязший в дымке взгляд. — А я залюбовался. Они, конечно же, сбегут, и Миша с Сашей позволят им это сделать; залюбуются звëздами вслушиваясь в стрекотание кузнечиков и далëкую плавную мелодию. Даня научит Серëжу танцевать, дурнея от прикосновений холодных пальцев на талии и сбиваясь с темпа. Серëжа поделится с Даней сигаретой и выдыхнет едкий дым в чужие губы. Они вынуждают друг друга краснеть до самых кончиков ушей и плотнее прижиматься к бешено бьющемуся сердцу. Галстуки давно не жмут шею, а пиджаки сброшены на покрытую росой траву, и чувствуется это всё чем-то до сбившегося дыхания необходимым. Ему нравится понимать, что он получает всю ту недодаренную любовь. Поэтому он жадно цепляется за чужие чувства, нежится в них и пробует аккуратно, чтобы не обжечься. А Серëжа ему полностью доверяет и ныряет в эти отношения с головой, пятками доставая до дна. И когда кислород заканчивается, он не успевает вынырнуть. Остаëтся отчаянно цепляться за водную гладь и погружаться на самое дно. Даню уже тошнит от этой любви. Еë слишком много, она лезет в работу, мысли и отдых, окутывая противной липкой массой. Серëжина любовь уже не что-то воздушное и приятное. Теперь она тëмная и густая, цепляется за руки и щëки, лезет целоваться. Даня ощущает каждое касание и хочет отрезать эти руки, чтобы не чувствовать. Он честно устал от этой нежности, надëжности и даже жгучий огонь покрывается коркой льда. Ему больше не интересно с кем он гуляет по ночам, тепло ли он одет и когда приедет в Химки. Серëжа смотрит на него уже без надежды, в тëмных глазах улавливается понимание и смирение. Даня комкает его сердце, царапая руки об осколки, и кидает на пол. Красная лужа растекается по кухонной плитке, затекая в швы. — Скажи мне, что происходит? Даня тусклыми глазами проходит по лицу: тëмным бровям, пирсингу и обветренным губам с кровоточащими ранками. Он носком ботинка доламывает скулящее сердце и размазывает его по плитке. — Я не люблю тебя.