Величайшее рождество за всю историю

Подъём! — громко, словно выстрел артиллерии, прозвучал голос со стороны входа в казарму. Свет в обыкновенное время тусклый и невзрачный ударил по глазам. Жалко, что к такому нельзя привыкнуть, хоть и происходит это из-за дня в день. Товарищи начали недовольно мычать, вытирать глаза и ворочаться. Понятное дело, что никто не хотел вставать с кровати. На улице зима, мороз, а тут под землёй вполне уютно и тепло. Мысль эта была скорее не моей собственной, а коллективной. В подтверждение этому, мой сварливый друг решил выразить протест. — Позвольте, сегодня же праздник, разве так сложно дать поспать чуть подольше? — брезгливо протянул Джереми. — Да я бы с радостью это устроил, но тогда предыдущей смене придёться лишние часы мёрзнуть в окопах, а потом и вам. Так что лучше быстрее собирайтесь, завтракайте и выходите на улицу. И чуть не забыл. С праздником, — сказал последнюю фразу капитан с каким-то домашним теплом. Капитан Дантон нам нравился до глубины души. Мой соотечественник, француз, как и полагается профессиональному военному обладает широкими плечами, высоким ростом и роскошными завивающимися усами. Но на это всё рядовым солдатам было наплевать. Совсем наоборот дела обстоят с характером. Именно от командира зависит, какова жизнь солдата: возможно каждое утро будет муштра и прочие совершенно ненужные в действительности формальности, а может быть понимание, поддержка или даже забота. Второй вариант и относился к Дантону. Одним словом, замечательный, зачастую добрый, вовремя строгий командир, а заодно и отличный мужик. Пока я думал о капитане, большинство солдат уже успели застелить кровать и надеть сапоги. Чтобы не быть обузой, я ускорился и совсем скоро догнал остальных. — И на кой ты так торопился? — послышался звонкий голос, говорящий по-французский по левую руку. — Знаешь, сам без понятия, — улыбнулся я и пожал плечами. — Я смотрю настроение у тебя прекрасное сегодня, — опёрся о кровать и уставился на меня хмурыми бровями Джереми. — Есть такое. Рождество всё-таки, — с неким трепетом произнёс я. — Да… — Джереми отвёл взгляд в сторону и упёрся им в потолок. И тут, среди постоянно раздражённых, уставших или печальных глаз, я увидел проблеск радости и светлых чувств. — В конце концов, ты тоже можешь радоваться праздникам. — Сэр, прошу вас удалиться отсюда, забрав с собой, ваши ужасные шуточки, — на чистом британском отчеканил Джереми, да ещё с таким пафосом и гордостью, что я чуть не помер со смеху. На самом деле смысл слов дощёл до меня не сразу, уж слишком резким был переход на другой язык. Английский для меня остаёться иностранным языком, хотя моя мать по происхождению англичанка, но так или иначе, язык я знаю и достаточно неплохо. Для базовой коммуникации хватает с лихвой. На фронте, где в одном окопе сражаются плечом к плечу француз, британец, бельгиец, канадец и индус, понимать друг друга очень кстати. Так ещё, благодаря моим знаниям языка я и смог сдружиться с Джереми. Ох, какой же он засранец! Иногда я жалею, что случайно завязал с ним разговор ещё в первый день на фронте, но как только вижу его серую недовольную рожи и слышу грубый мат из его рта, сомнения по этому поводу отпадают. — Извините, Ваше великолепие, соизвольте вернуться на французский или поцелуйте меня в зад, — сказал я с той же напыщенностью, но до оригинала мне было далеко. Мы молча переглянулись, заметили улыбки на лицах друг друга и продолжали беседу. — Но всё-таки правда, очень приятно видеть на тебе праздничную улыбку, — прервал хохот я. — На то это и праздник, причём такой масштабный. Всё таки забавно, никогда не задумывался, как люди встречают рождество во время войны, а про солдат в окопах и подавно, — отряхнулся Джереми. Теперь на нём висела не радостная, а скорее саркастичная улыбка. У него так всегда: либо жутко унылая рожа, либо хитрющая ухмылка. — Так ты читал газету? Там говориться, что папа римский призвал правительства воюющих стран прекратить кровопролитие. — И они понятно дело, проигнорировали это прощение. Слишком это невыгодно. И абсурдно, с логической точки зрения, прекращать стратегические операции из-за одно «волшебного» дня, — удивительно рационально заговорил Джереми. — А в детстве он действительно казался волшебным. И даже сейчас, даже здесь, есть в нём что-то этакое. Какая-то лёгкая, неосязаемая атмосфера. — В твоём стиле, мечтатель, — презрительно кинул Джереми. — Но здесь я с тобой соглашусь. Я настолько не ожидал, что нам удастся сойтись во мнении по этому поводу, что чуть не подавился слюной и со всей дури ударил по спине друга. — Действительно пора чудес. Раз Джереми поверил в праздник. Джереми заправил мозолистые тонкие руки в густые растрепанные, нет, волосы не подойдут, лохмотья, что служило жестом некого смущения. — Дай угадаю, ты сейчас скажешь, что ешё больше в шоке от моего смущения?! — забавно гаркнул Джереми. — Конечно, не пристало аристократическим особам смущаться. — О господи, только не начинай! — ударил ладонью по лицу Джереми. — Ничего нового. Луи и Джереми продолжают цепляться друг к другу, — показался на горизонте широкий силуэт Мартина. — Всё верно, сэр, мы продолжаем нашу воинскую традицию сложившуюся за время службы, — отчеканил по-английски Джереми своему земляку. — Да-да, — чтобы не стоять истуканом протараторил я. Мартин, хлопнул себя по животу и отрывисто засмеялся. Он напоминал мне настоящего Санта-Клауса. Ну а чего? Борода на месте, даже с характерными седыми нотками, пузо тоже, хотя удивительно, как он его сохранил тут, а проплешина на голове, дружелюбное поведение и подходящий смех, только дополняли образ. — Вы бы лучше очередь занимали, еда то уже пришла, а вместе с ней и подарки… Я с Джереми переглянулись, увидели запал в глазах и ускоренным шагом, почти что бегом, побежали в очередь, словно дети на рождественское утро под ёлку. Очередь образовалась приличная. Обычно мы занимали места в начале, но на этот раз пропустили всё и оказались в самом конце. — Давай сюда! — махнул нам смуглой рукой Сати из начала очереди. Мы обошли большую часть очереди и оказались в начале. Конечно это было ой как некрасиво по отношению к остальным, но честно, пользовались такой лазейкой мы редко, а в другой раз, пропускали тех кому занимали место. — Ну чего, как настроение? — спросил Джереми после рукопожатия. — Да в принципе как и всегда, — с сильным акцентом почти пропел индус. — Как всегда хорошо? — присоединился к беседе. — Именно! — показал белые, такие же как чистое бельё в лазарете, зубы Сати. — Вот и отлично, — прихватил я его за хилое плечо. — У вас же праздник важный сегодня? — Так точно. Почти все европейские страны празднуют его. А у вас есть аналог какой-то? — спросил Джереми. — Найдётся. У нас почти каждый день праздник имеется — блеснул зубами Сати. — Извините, извините, — послышался низкий голос Мартина, пробирающегося через очередь. — Ребят, пропустите? Просто есть охота очень. — Без вопросов, — грациозно указал рукой на свободное место я. — Спасибо большое. О привет, Сати. — Доброе утро. Кстати, я недавно услышал, что по традициям, вы отправляете письма далеко на север, это правда? По-мне это не очень практично. И тут мы начали объяснять нашему другу с востока тонкости праздника, а заодно вспоминать все традиции. Как-то за месяцы войны они совсем вылетели из головы. О самом празднике мы вспомнили совсем недавно, стоит ли говорить, про подарки или всю многовековую предысторию. За этими энергичными разговорами время пролетело быстрее пули. Уже через минуту, мы сидели на своих кроватях и спешно поедали горячий вкусный завтрак, чтобы побыстрее открыть посылку с подарками. Отложив поднос с грязной посудой в сторону, я с детским любопытством вскрыл упаковку. Внутри меня ждала бутылка красного вина, причём не абы какого, а с приличной выдержкой, из отличного сорта винограда, а главное из родного городка. Как же я соскучился по нему… Отдал бы всё на свете, чтобы провести рождество там, дома. Среди знакомых полей винограда, миленьких домиков, забавных друзей и дорогих сердцу родных. Образ нашего небольшого городка на юге Франции, совсем близкого к Марселю, отпечатался так ярко, что почти каждую ночь всплывает со всем изобилием красок во снах. Он был идеален, я бы провёл там всю жизнь среди простых, дружелюбных людей, почти что одной семьи. И даже если бы судьбой меня занесло в крупный город или куда ещё, я бы возвращался под рождество. С этим днём связаны кучи весёлых историй, детских воспоминаний и просто всего хорошего. Ни один человек не способен ни словом, ни краской передать то прекрасное чувство, когда сидишь за праздничным столом или обмениваешься подарками. — Винишко подвезли, это хорошо, — сказал Джереми, свесив головы с верхней койки. Его наглая речь и моська заставили меня прийти в себя и продолжить оценивать посылку. Второй за вином в глаза бросилась огромная шоколадка, которую я обожал есть дома. Позже я заметил набор для шитья, очень полезный на фронте, а за ним шикарные серебряные часы. — Твою за ногу… — скривив лицо Джереми. — Очень неплохо… Остальное пространство посылки было заполнено огромной кучей писем. Я не удивлюсь, если каждый житель города написал хотя бы небольшое письмецо. Этот факт, подарил мне волну эмоций и заставил улыбнуться настолько, насколько позволяет рот. Я был рад, что люди благодарны мне и ценят мой поступок. Всё таки добровольно уйти на войну, вместо любого другого — это сильно. Никто в нашем городе, не хотел покидать его и надеть парадную синюю форму, что удивительно. По всей стране хлынул немыслимый ранее патриотизм, когда целыми городами молодые парни уходили в добровольцы. И не только у нас возникло такое явление. Тот же Джереми тоже сначала пылал желанием послужить отечеству и сам записался в солдаты. Но реальность разбила ему сердце, как и тысячам доверчивым ребятам. Я же с самого начала ненавидел эту идею — убивать ради непонятных склок людей из «высшего общества». У всех были разные причины прийти сюда, и разные причины продолжать борьбу. Я вот как хотел, так и продолжаю защищать малую родину. Тот городок на юге Франции, где всегда найдется близкий человек или занятие по душе. Ещё тогда я был готов умереть, лишь бы в нём ничего не поменялось. А сейчас, когда живёшь в аду и довоенная жизнь кажется раем, и подавно. — Раз-два! Раз-два! — выпалил командир. — Конечно подарки — это очень увлекательно, но прошу вас быстрее собираться и пойти на передовую. Там и осмотрите новые пуговицам, попробуете сигары и прочтёте поздравления. Слова были разумными и спорить с ними было бесполезно. Я сразу сложил подарки в коробку, а после вместе с остальными начал собираться к выходу. Выйти из тёплого безопасного помещения на холодную улицу было неприятно. В глаза тут же ударил яркий солнечный свет вместе с белым-белым снегом, слепящим не хуже солнца. Благо мороз был не такой сильный, и воздух из-за рта создавал лишь небольшие блёклые облачка, а не огромный тучи, будто от выстрелов винтовок прошлого века. — Как там говорилось… Мороз и солнце, день чудной… — на ломаном русском пытался процитировать какого-то поэта Джереми. — Браток, ты походу фронтом ошибся, — захохотал Мартин. — Совсем немного, — вновь порадовал меня светлой улыбкой Джереми. — Прр! Холодрыга какая, но вроде бы лучше, чем на прошлой недели, — подошёл к нам Сати, переваливаясь с ноги на ногу. — Акклиматизация проходит не очень успешно, — констатировал я и тут же рассмеялся. Я оглянулся. Пока все выходили на улицу и собирались небольшими компаниями, всё больше нарастал шум голосов. Сегодня они были более радостные и энергичные, чем обычно. А что подметил для себя я — в них чувствовалась нотка живости. Как только я подумал об этом со стороны линии фронта вернулись бойцы другой смены. Они были ещё бодрее наших. Они уже отмучились сидя в окопах и теперь проведут рождество и неделю-другую в тепле, а не в холодных траншеях, как мы. Но нас это расстраивало не сильно, всё-таки мы товарищи и если завидовали отстрелявшимся везунчикам, то только по-белому. — Поздравляю тех кто встретит рождество в спокойствии, а остальным приказываю занять позиции, — как обычно в около повседневной манере отдал приказ Дантон. Переглядываюсь с везунчиками мы двинулись в сторону фронта. Шли мы без построения, обычным, несколько медленным прогулочным шагом. Хотелось растянуть эти мгновения спокойствия. Да и в этот день простые обыденные вещи казались примечательными. Винтовка в руках стала удивительно лёгкой, внезапно я вцепился взглядом в затвор и задумался о принципе работы оружия, хотя ранее лишь на автомате, не задумываясь, нажимал на курок и дёргал затвор. Облака на небе напоминали различные образы из мира снов. А снег под ногами, причудливо скрипел. Но рано или поздно всё хорошее заканчивается. Мы подошли вплотную к линии фронта и инстинктивно напряглись. Аккуратно проскочив самые опасные участки я с ребятами оказались в глубоких окопах, примерно метра на два уходивших в землю. На нашем участке всё было оборудовано достаточно хорошо был и навес, и скамейки, относительно мягкие кровати и вполне рабочие печурки. — Вот мы и на позициях, — огласил Дантон, стоявший вместе с нами. — Приказов о наступлении от штаба не было, как и других особых распоряжений, так что просто обороняем позиции и глядим в оба. — Так точно! — хором прозвучало в окопе. Дантон прошёл дальше вдоль линии траншеи следить за солдатами, а мы заняли привычные места, если быть точнее сели на скамейки за исключением Сати, который очень внимательно следил за обстановкой на нейтральной полосе. — И как там? — спросил закурив подаренную сигарету Джереми. — Максимально спокойно, редко припомню такое. На самом деле, у меня чувство такое, будто чего-то не хватает. — Ага, ёлок и рождественских песен, — отшутился Джереми. — Кх-кх, отличные сигареты мне родственники подарили, вернусь, зацелую, того кто придумал их отправить. Я пропустил шутку мимо ушей и хорошенько задумался, а после поделился озарением с остальными: — А ведь пушки молчат. Ружья тоже. Ни единого выстрела. Все мгновенно замолчали. Эта была настолько заметная вещь, что непонятно, как мы не заметили её первым делом. Когда каждый день производят тысячи залпов из огромных пушек и ружей, это становиться уже чем-то привычным. Раньше я дёргался даже при выстреле из винтовки рядом с собой, теперь же я еле заметно реагирую только на гром артиллерии в паре шагов от себя. А тут…тишина. Она одновременно резала уши от непривычности и в тоже время играла настоящую симфонию. Неужели командование двух сторон всё же додумалось, хоть на день прекратить постоянную пальбу, неужели сегодня никто не умрёт от пули или взрыва… — Удивительно, не правда ли? — прервал тишину Гофрид. — Да, это что-то с чем-то, — с комично задумчивым взглядом протянул Джереми. — О, Готфрид не виделись утром, здоров. Семья подарочки отправила, как у них там? — поинтересовался я у бельгийца. — По мелочи всякого подарили, не суть важно. Главное написали письмо и говорят, что у них всё хорошо. Конечно выстрелы постоянно и в принципе страшно, но кроме волнения, ничего война не принесла пока, дай бог так и будет оставаться. А если и завод мой останется целым, то можно будет жить прежний жизнью. — Осталось выжить только, — печально вставил Мартин. — Согласен, а это не так уж и легко. А у твоих чего? — глянул на Мартина Гофрид. — По крайней мере не мучаются от опасностей в глубине британии. И я этому очень рад. — А в твоём городке как? — обратился Джереми ко мне, пока я разбирался с письмами. — С деньгами туго, но в остальном замечательно. Когда война закончиться очень хочется вернуться домой, где всё осталось прежним. — Прекрасно парни, ну а я хочу вернуться уже в независимую Индию! — улыбнулся Сати. — Сомневаюсь, что корона просто так лишиться своей богатейшей колонии, — скептически произнёс Гофрид. — Конечно просто так лишаться такого придатка с их стороны глупо. Но мы согласились участвовать в этой войне, и за это нам обещали свободу, — воодушевлённо говорил Сати. — Ну как говориться, мечтать не вредно — вредно не мечтать. — Вот везучие вы сукины дети, есть куда возвращаться, есть о чём мечтать, есть кто вами дорожит, есть за что сражаться. А вот у меня ни-хре-на! — вспылил и надул ноздри Джереми. — Наивным мальчиком отправился сюда в надежде заработать славу, а получил только пару пулевых ранений и контузию. — Неправильно смотришь на жизнь, Джереми, — обратился я к другу. — Ты пока молодой, успеешь и славу заработать, и состояние, и семью сделать. А вспомни Фера, ни ноги, ни глаза — инвалид на всю жизнь, да ещё без семьи и друзей, которые погибли при боях. Глянь на меня, если тебе легче будет, — я снял перчатку и раскрыл ладонь левой руки. — Двух пальцев нет! Двух! Мне стоит говорить, как это осложняет жизнь?! Но я, стараюсь жить, не выживать, а жить. И буду жить счастливо, если меня не убьют здесь. А своими жалобами ты добьёшься только лишь того, что будешь жить в говне, даже несмотря на богатство родителей, потому что одними жалобами, ты найдёшь оправдание, но не силы к действию! В глазах Джереми показалось удивление, испуг, и мне показалась некая доля презрения к себе. — Извиняться не буду, всё сказал по сути, — холодно сказал я. — Насчёт пальцев… — неловко начал Джереми. — Держи, должны как влитые сесть и смотреться получше чем вот так, без всего. — Напёрстки? Оригинальный подарок на рождество, — неуверенно улыбнулся я. — А ты шоколад любишь? — Разумеется, только мало ел в детстве, мои деспоты говорили, что он для зубов вреден. — Тогда держи и мой подарок, — достал я шоколадку. — Счастливого рождества, — подмигнул Джереми. — Счастливого рождества, — рассмеялся я. За этим последовала череда обмена подарков среди наших. Дарили абсолютно всё, от эксклюзивных зажигалок и до качественных шнурков. На душе стало веселее прежнего, а праздничный настрой наполнил окопы. В такой атмосфере было до мурашек приятно находиться. Могу сказать, что проведённое время было вполне интересным, весёлым и увлекательным. Хотя ничего особенного мы не делали. Простое нахождение рядом друг с другом дарило положительные эмоции схожие с застольем родственников. Наверное военные товарищи — тоже некая семья, а как иначе объяснить те чувства связанные с ними, по сути чужими людьми? Кто-то с большого северного острова, другой из страны трёх языков, а третий вообще с другого конца мира. Всё-таки общая близость к смерти сильно объединяет людей. Потихоньку белый снег окрашивался в жёлто-оранжевые цвета уходящего солнца. Наступил вечер, а значит совсем скоро и само рождество. Видимо, также думали и по ту сторону. — Да ладно, фрицы рождественские песни начали запевать! — отреагировал Джереми на весёлый хор солдат. Пару минут мы сидели не произнося ни слова, лишь слушая немцев. Должен сказать звучало вполне неплохо, конечно для фронта где обычно чаще играет мелодия из взрывов, а вокалом служат человеческие предсмертные крики. После окончания песни мы решили порадовать наших «товарищей» по ту сторону аплодисментами. — Не знаю, некрасиво это всё — так поддерживать врагов, — засомневался Мартин. — Врагов. Сильно сказано. Да эти враги мне по крови и духу ближе чем, любой из вас! — возомнил Гофрид с фландрийскими корнями, которые в дейсвиетльности имели родство с немцами. — Согласен, это просто люди, родившиеся в другой стране и точно также призванные добровольно или нет, защищать её, — присоединился я. — Тфу на вас! Интересы родины вообще не ставите в расчёт! — слишком не в духе Санты заговорил Мартин. — Интересы родины, какая забавная формулировка, а эта родина рассматривает интересы народа?! Да ты посмотри на абсурд ситуации. Тот же Сати — индус воюющий во Франции в британской армии, с немцами, из-за того что австрийского принца убил серб! И ты ещё говоришь про высокие ценности! — возмутился я. Похоже что групповое осуждение приглушило в Мартине его национализм, и он замолчал. — А теперь пора бы и дать фрицам жару! Покажем что тоже имеем дух рождества в своих сердцах! — неожиданно красиво сподвигнул всех солдатов Антанты начать петь Джереми. И вот теперь весь фронт объединился в едином хоре рождественских песен. Почти каждый напевал знакомые с детства слова, вспоминая о былых счастливых моментах. У кого-то проскакивала улыбка, к примеру у Мартина, а кто-то излишне эмоционально воспринял это, как Джереми, который пустил пару слёз. Я же просто был рад, тому что тысячи малознакомых людей объединились благодаря празднику. Помимо песен начали звучать поздравления с наступающим, шутейки и колкости, и это между «врагами». В какой-то момент я вовсе забыл, что должен ненавидеть тех же самых весёлых парней по ту сторону, да и вообще, что буквально пару недель назад стрелял в них, а они в меня. Границы между нами в тот день незаметно стёрлись. Теперь мы были не солдатами стран, не врагами друг друга, а просто людьми близкими по своей натуре и судьбе. — Парни, если что напишите на моей могиле, что я был полным, но зато храбрым идиотом, — произнёс Джереми и встал со скамейки. — Подожди, ты чего делать собираешься? — взбодрился Гофрид. — Решаюсь, послать в жопу это военные принципы и пропаганду, — вылез из траншеи в сторону немцев Джереми. — Идиот! — крикнул Мартин. — Застрелят же! Пока Мартин и Гофрид уже думали какую надпись сделать на надгробии, Сати изумлённо хлопал глазками, а я верил всей душой, что у Джереми получиться, и потихоньку зашагал в его сторону. Перед тем как вылезти самому я внимательно пронаблюдал за Джереми. Он медленно шёл с поднятыми руками и говорил на немецком, я разобрал пару слов, вроде он говорил что-то про мир и праздник. Шаг за шагом он был всё ближе к окопам немцев, но те не осмеливались стрелять. Издалека были слышны недовольные крики офицеров, но Джереми продолжал и продолжал идти. В тот момент, когда я смог преодолеть страх смерти, кстати вполне оправданный, ведь меня мог убить любой фриц, любой свой за попытку дезертирства, или командование уже после «ужасающего акта неподчинения уставу», за моей спиной появился Дантон и спросил: — Что это происходит? — Хм, наверное люди просто празднуют рождество, несмотря на другую нацию и форму, — пожал плечами я и вышел из окопа. Каждый шаг отдавался трепетом и страхом, однако, когда другие солдаты начали выходить из окопов без оружия, не только наши, я понял, что всё сделал правильно. И вот толпы солдат встретились на нейтральной земле. Мы выстроились двумя линиями напротив друг друга. Было очень неловко смотреть на тех, кого раньше считал злыми-убийцами и немецкими захватчиками. Очень сложно было сделать первый шаг, но я решился на это — вышел вперёд, пожелал счастливого рождества и с широкой улыбкой пожал руку, стоящему передо мной парню. Он был таким же молодым, с мозолистыми руками, странной улыбкой и радостным взглядом. Действительно, мы ничем не отличаемся. Вскоре мы начали знакомиться, пытаясь кое-как найти общий язык. С этим помог Джереми, который в пансионате изучал немецкий, вместе с французским и другими иностранными языками. Уже после знакомств мы обменялись подарками. Если они и ранее были довольно мелкими и от того забавными, то в тот момент и вовсе в ход пошли пуговицы, иголки и прочая мелочь. Мне вот удалось ухватить несколько консервов с тушёнкой — это самый крупный презент, помимо него были десятки подарков, которые я и не вспомню. Пригодилась и моя бутылка вина, которую начали распивать небольшой компанией — Я, Джереми и несколько немцев. Хорошие ребята были. Все из одного города, Франкфурта. Один был отличным поваром, ему настолько нравилась тема еды, что он полчаса рассказывал про сосиски всех сортов. Второй оказался художником, он показал нам пару своих набросков в блокноте, что-ж — это были настоящие произведения искусства. А третий был моим коллегой по несчастью — тоже не имел пальца на руке, хотя при этом отлично вышивал. Эта троица — запомнилась больше всего, с ними мы провели кучу времени, но также успели познакомиться с десятком других немцев. После уютной посиделки за вином, Джереми убежал на самый центр нейтральной полосы. Я уже хотел ему предъявить, что тот бросил меня, но увидел, как ловко Джереми обходиться с футбольным мячом и как умело обходит немецких защитников. А когда он успешно ударил по самодельным воротом, то победный крик разнёсся на километры фронта. — Англичане, что поделать с их любовью к футболу, — только сказал я, наблюдая за игрой друга. Но как я говорил ранее — всё хорошее рано или поздно заканчивается. После кульминации и наступления самого рождества, солдаты понемногу сбавили веселье и двинулись к своим окопам. Несмотря на то, что совсем недавно я был счастлив, меня потихоньку стала одолевала грусть. Ведь, сколько ещё продлится перемирие? День, два, неделю, месяц? Всё равно мы снова начнём убивать друг друга, и теперь придёться убивать не просто «врагов» или абстрактных немцев, а настоящих людей, которые точно также имеют семьи, цели, воспоминания, которые тоже хотят вернуться домой… Пускай эти мысли далеко не из приятных. Однако, я всё равно рад, что мы провели рождество 1914 года именно так. На один день мы — солдаты одной войны, стали братьями. В тот день человечество показало, что какая бы кровопролитная не была война и какие бы жестокие не были люди, они остаются людьми. И потому — это было величайшее рождество за всю историю.