Solace

Никто никогда не хотел его так. С каким-то безудержным отчаянием, будто жизнь зависела от возможности немедленно заскочить на его хуй. Возбуждаясь от одного взгляда. Вцепляясь судорожно дрожащими пальцами, ловя ртом не хватающий воздух. Скуля и умоляя быть быстрей, не нежничать, не останавливаться. Кончая от малейшего прикосновения к члену — а то и вовсе без него, силой юных гормонов и их больной, недопустимой страсти. С Дианой было по-другому. Конечно, она любила его и старалась быть хорошей женой, но секс не был для неё первозначной вещью. Она млела в его объятиях во время их близости, кричала его имя во время финала и умела заинтересовать. Но с ней случались головные боли и плохое настроение, а иногда просто не было сил — и он принимал это, потому что любил её. Он считал, что это и есть гармония. Спустя пять десятков лет, лавину боли и разочарования, пару-тройку смертей и несколько сотен горячейших шлюх во Вселенной он узнал, что бывает гармония иного толка. Морти готов всегда. Едва выбравшись из передряги, избитый и израненный, не жравший три дня — он готов. По щелчку пальцев, по взгляду, брошенному искоса, по ухмылке, понятной лишь им двоим, он снимается с места и несётся наверх, в свою комнату, если дело происходит дома, или просто перелезает на заднее сиденье, если они в корабле. При родителях и сестре он ведёт себя смирно — ведь он не идиот, но Рик прекрасно замечает эти тоскливые, голодные взгляды: исподтишка — пока Бет перекладывает в их тарелки ужин, и откровенно — пока он, сам едва живой, пытается удержать руки на штурвале. Когда маленький, несносный, тупоголовый пиздюк успел стать для него всем? И когда он понял, что ради него Морти готов на всё — сдохнуть, бросить семью на сжирание монстрам, предать самого себя, отказаться от всего на Земле? Он не помнит. Может быть, так было всегда. А может, началось через неделю после их спасения с Цитадели и той проникновенной речи Морти о настоящих и ненастоящих дедушках — он не ебёт, он учёный, а не Шиллер или там Достоевский, и не привык анализировать трансформации чувств и признаваться себе в привязанностях. Когда его семья была жива, он был молодым перспективным учёным, готовым к какому-нибудь потрясающему открытию, способному изменить мир, вроде лекарства от СПИДа или вечного двигателя. Он проводил вечера дома, он возил дочь на аттракционы, блядь, да он даже не пил. Диане было несложно любить его. В её глазах он видел отражение космоса и своей мечты о прекрасном новом мире, который они создадут своими руками. Когда все рухнуло, он опустился на дно. Он был несчастным алкашом, гонимым безумной идеей. Он был испорчен: самим собой, позволив себе убивать, предаваться порочным страстям и планомерно уничтожать организм. Любила бы она его таким? Конечно, он мухлевал со временем. Чуть не сдох, экспериментируя с временными порталами. Всё, чего он добился — стать свидетелем жуткой сцены убийства, попытаться вмешаться и встретиться с патрулем времени, обнаружившим двойников. Но если бы ему удалось, если бы он вернулся к ней, каким-то непостижимым образом оказавшись в теле своего двойника — сколько прошло бы времени, прежде чем он пустил бы всё по пизде? Прежде чем она поняла бы, что он стал другим. Что её мужа больше нет, а с ней живёт эгоистичный мудила с комплексом бога и верой в собственную безнаказанность, похитивший его тело. Морти принимает его вместе со всем его дерьмом. Иногда ему кажется, что у его внука тупо стояк на всё мерзкое. Что чем больше он косячит — тем больше его вожделеют. Каждый грёбаный раз, оказавшись с ним один на один на пороге смерти, он понимает — это херня. Морти — маленький преданный пёс, который отдал ему сердце — и не может забрать назад, как бы ни пытался. Как бы ни стремился спастись от него, как бы ни плакал ночами в подушку, обещая себе, что наутро пошлёт нахер своего ебанутого деда с его ебанутыми «приключениями» — он возвращается сам, безрассудно пестуя в Рике уверенность: Морти созданы для прощения, и он навеки прощён. Единственное, что делает его похожим на Диану — их бесконечная преданность. Морти был наживкой — ровно до того момента, когда Рик увидел слёзы в глазах его матери, счастливой, что отец вернулся. Морти был его живым щитом — он позаботился о том, чтобы Морти знал это, что он предпочел скрыть — так это то, что силовые щиты вокруг дома защищали его семью вовсе не от федералов — в последнюю очередь от них, а в первую — от убийцы, который рано или поздно захочет вернуться. Спустя годы и литры пролитой спина к спине крови Морти выскулил право зваться его напарником — но летя вместе с ним к неизвестности на разбитом корабле, он знает, что и это чушь собачья. Морти не просто напарник. Он его грёбаное утешение. Его дочь мертва — а пиздюк всё ещё жив, каким-то чудом после всего говна, в которое его втянул его новый дедушка. Будто тот, у кого сейчас его дочь, просит прощения. Сорян, чел, говорит, я что-то быканул, вот возьми себе кое-что за жену и ребёнка. Морти пришёл к нему, зарёванный, в панике после страшного сна, в котором вся его семья умирала снова и снова. Рик, совсем немножечко бухенький, отметивший счастливое воссоединение, поворчал, но сжалился и пустил его к себе в постель — и был награждён слюнявым чмоком в шею вкупе с бессвязным, рыдающим признанием. Пиздюк ебанулся, думал он, сжимая его руки под одеялом, терпеливо пережидая истерику, запрещая телу реагировать на другое, молодое и горячее. Через полчаса Морти затих, перестал пытаться пробраться в его штаны и лишь немножко подвсхлипывал — и Рик собрался свалить спать в гараж, укутав его одеялом. — Не уходи, — сказал ему Морти тихо и отчаянно. Он только хмыкнул, с пятой попытки справляясь с попаданием в рукав отстиранного наконец халата. — Я больше не буду, — сказал Морти ещё тише... и он остался. Они лежали до утра в обнимку, и по неровному дыханию было ясно — Морти не спит. Мортины ресницы щекотали ему щёку, и он слегка отодвинулся. — Ты даже не мой родной дед. — Хм, неделю назад ты говорил иначе. Ты... ты в самом деле считаешь, что мамы примут это за оправдание? — Похер мне. Ес-если ты не трахнешь меня, меня вырвет прямо тебе в кровать, — шепнул Морти капризно — настырный говнюк. — С чего ты взял... с чего ты взял, пёс, что ээ-та твоя херня взаимна? — Я чувствую твой стояк, придурок. И Рик сдался.