Глотай

      Курокава Изана изначально обращался с ней не как с человеком, а как с питомцем. Регулярные дрессировки, кормление по расписанию и виляние хвостом только с разрешения хозяина. Отличие одно — домашних зверушек любят, чешат за ушком и целуют в мокрый нос, ее же подчиняют, берут где угодно силой и ненавидят.       Асука стала причиной гибели девушки Курокавы. И с тех пор вынуждена терпеть боль и унижение каждый божий день.       Ее утешением, а впоследствии проклятием стала вера в милостивого Будду. Она приходила в храм в свободное время и молилась за свое благополучие, здоровье матери и упокоенную душу Коу — ее несчастной подруги, что сбила машина.       «Это я должна была умереть в тот день, не ты, дорогая моя», — сокрушалась Асука, и Изана, похоже, считал точно так же, раз после кончины Коу сделал её своей персональной игрушкой.       Она должна была сопровождать его на собраниях и даже в комнате переговоров — это было одновременно ее испытанием и наказанием: она стояла по несколько часов подряд, измотанная и голодная. Лишь иногда, когда он пребывал в добром расположении духа, позволял ей сделать глоток воды — и не более.       Изана Курокава был по-настоящему жесток.       Для того, чтобы мучить ее, ему не нужно было придумывать какие-то изощрённые пытки — достаточно было приказать: «Ты что-то слишком часто моргаешь — перестань» — и она не моргала до тех пор, пока у нее не слезились глаза. Каждый раз, проигрывая ему — а это было неизбежно — она подвергалась новой пытке — за то, что ослушалась.       Словом, она попала в плен, выбраться из которого невозможно. Курокаве не угодить и не надавить на жалость.       Однажды она по глупости попыталась подчинить его себе, но была поймана на крючок неумелых манипуляций, подвешена и выпотрошена, как рыба.       «Собака пытается приручить человека — смех да и только», — с горечью думала Асука, когда Изана связал ее, бросил в подвал и заставил лежать там восемь часов. В холоде и мраке. А ведь он знал, как сильно она боялась темноты. После этого она простудилась, но это не помешало ему трахнуть ее. Одна радость — после таких приключений он и сам заразился.       Печальный, но наглядный контраст: пока она болела, Изана запрещал ей принимать лекарства и как-то облегчать свою участь, но стоило заболеть ему — ей пришлось ухаживать за ним. Сердце Асука разбивалось, как волны о причал, из-за его показательного равнодушия. Ведь если бы она любила его, то ей было бы проще перенести все это.       Но она не любила его. Она страстно жаждала, чтобы он ее отпустил. Изана же в свою очередь прекрасно понимал, что спасти ее от автомобильной аварии — выбор Коу, к которому Асука подругу не принуждала.       Он издевался над ней, потому что ему нужно было удовлетворить свою садистскую натуру, оторваться на ком-то, выплеснув боль через издевательства над другим живым существом.       Родители беспокоились, где она пропадает до поздна, а Асуке нечего было ответить. Молча запираясь в своей комнате, она рыдала до двух ночи, а потом с трудом делала уроки.       Стресс, бессонница и тревожность стали ее постоянными спутниками.       Во вторник она решила прогулять биологию и сходить в монастырь. Перед этим она переоделась в школьном туалете в длинную юбку и накинула кофту, несмотря на то, что погода была жаркая — в дом Будды нельзя являться с открытыми руками и ногами. Это правило касается и мужчин, и женщин.       На пороге она сняла туфли и поставила их на стоечке для обуви, шагнула в зал, устланный ковролином, и блаженно улыбнулась. Здесь ее Изана не достанет. Она в безопасности.       Сложила ладони в форме нераскрывшегося лотоса и поклонилась статуе Будды. Прежде, чем зайти в главный зал, необходимо совершить обряд гороо — обойти дацан несколько раз слева направо, в процессе вращая молитвенный барабан. Но это необязательно, а близкое знакомство с монахами позволило Асуке избегать некоторых формальностей. Вероятно, это непочтение, но ей не требовалось много времени, чтобы перевести дыхание от суетной жизни, вдыхая аромат благовоний и сиюминутной свободы.       Вдруг — шаги. Тихие, крадущиеся, почти незаметные, но Асука оборачивается, повинуемая предчувствием, и замирает со слезами на глазах. Она почувствовала неладное не зря. В это время монахи обедают, а посетителей мало — кричи, не кричи — никто не может.       Асука сжимает кулаки и кусает губы. Почему? Ну почему он пришел? Почему он не может оставить ее в покое хотя бы сейчас?       Изана приближается к ней в три шага — больших, но размеренных. Он явно никуда не торопится и не опасается, что Асука сбежит — она ведь у него на ладони. Девушка опускает взгляд на его ступни и в ужасе распахивает глаза. Он же в обуви! Какого черта?! Это уже слишком даже для него! Он пачкает ковролин… это немыслимо. Вопиющее пренебрежение к традициям.       Но Изана мигом переводит ее внимание на себя. Ловит подбородок, цепко впивается в него пальцами и заставляет смотреть на себя.       — Шуту не следует шастать по таким местам. Твой удел — развлекать меня, а не молиться и посвящать свою душу кому-то, кроме меня.       — Я же была собакой.       — А теперь ты стала шутом. Тебе не нравится твоя новая роль?       — Н-нравится, мой король…       — Другое дело, — он с силой давит на ее плечо, и ей, морщась от боли, приходится сесть на колени. — А теперь порадуй меня.       Несколько секунд она смотрит вперёд себя — на его пах, и не может понять, чего хочет Курокава, а когда понимает — едва ли не всхлипывает. Пожалуйста, нет… Чудом ей удается сохранить спокойствие:       — Но мы же в храме.       — Ты возражаешь своему королю?       — Я н-не смею.       Асука снимает ремень, передает в руки хозяина — это был их маленький обряд, если она делала что-то неправильно, он шлёпал ее так, что оставились красные отметины на коже; простой ремень превращался в плеть и инструмент для приручения — и расстёгивает ширинку.       Член теснится в штанах, что в тисках. Асука напряжена до предела. Когда Изана обнажается ниже пояса полностью, она приступает — у нее плохо получается, хотя, если быть честной, она совсем не понимает, что значит «хорошо сделать минет», потому что лицо Изаны — каменная маска, которая никогда не треснет.       Даже если редкая рябь удовольствия проползет по его лицу, она не заметит.       Противно, что выделяется предэякулят, противно, что в какой-то момент Изана хватает ее за шкирку, как бездомного котенка, отрывает от своей плоти и смотрит пугающе остро, словно хочет проломить ее череп топором.       — Вдохни, сделай выдох — вдох.       Она делает, как он велит — и он тотчас толкается ей в рот, настолько, резко, что перед глазами у нее плывет.       — Не дыши — не дыши — не дыши — глотай.       Асука задыхается, щеки ее нездорово румянятся. Изана бьёт ее наотмашь, и она падает на бок, тяжело дыша. Он быстро кончил.       В храме высшей мудрости нежелательно петь, обниматься и целоваться, а Изана заставлял ее глотать сперму. Отвратительно. Его семя стекало по ее подбородку, но она проглотила все, что было во рту, без остатка. Не столько потому, что это приказ: неуважением было бы запачкать ковролин ещё больше.       — Я ещё не закончил с тобой, Асука. Ползи сюда, живее.       Он очень редко зовёт ее по имени. Настолько, что можно по пальцам пересчитать.       — Я должен повторять?       Асука слизывает сперму с уголка губ и подчиняется — снова и снова. Когда Изана готовится кончить во второй раз, она порывается отстраниться, но он притягивает ее к себе и гладит по макушке.       — Ну же, Асука. Нужно лишь, чтоб ты меня хорошо проглотила.       Сперма взрывается в ее рту как яйцо в микроволновке. Асука вот-вот захлебнется отчаяньем.       — Не дыши — не дыши — не дыши — глотай.       Она робко посмотрела на Изану снизу вверх. Глаза — словно в расфокусе. Во взгляде — никакой глубины, вакуум.       — Осилишь меня — проглотишь всё, что угодно.       Что этот псих несёт?       — Сделай выдох — вдох.       Что-то не так. Асука прислушается. Кто-то снаружи совершал обряд гороо. Стучал в барабан.       — Не дыши — не дыши — не дыши — вытрись.       Скрип половиц. Взволнованный стон. Лицо Асуки — в липкой сперме. И шокированный взгляд посетителя. Отныне вход в монастырь ей запрещен — она и сама это знает. Она лишилась единственного безопасного убежища. Вот и всё.