Человек, который спас Грёзу

      Века и годы назад, когда злое солнце Яви горело сильнее, а к небесам пустыни поднимался дым кочевых костров, бабка перед сном рассказывала Люсьен сказки давно мертвой страны. Сказка эта говорила о смерти бога и о коварстве его брата, заточившего бога в каменный саркофаг, где не было ни времени, ни смысла, ни надежды.       — Бабушка, но ведь его спасли?       — Конечно, спасли, птенчик! А было это так: жена Осириса очень любила своего мужа. Она срезала свои прекрасные волосы, сбрила брови и отправилась искать его тело, которое подлый Сэт разрубил на четырнадцать частей!       — И она нашла его?       — Что за вопрос, птенчик! Конечно, нашла! Но к жизни и к свету отца вернул сын. Представь себе, он так любил своего отца, что спустился в подземный мир и пожертвовал глазом, а после стал царем всех живущих!       — А Осирис?       — Он властвует над мертвыми, он повелевает снами, рыбка! Он справедливейший из судий, достойный из мужей, а какой он красавец! Волосы его черны, как ночь, а глаза светлые, как весеннее небо! Тише, твой глупый отец идёт!       Люсьен, а в ту пору никакая не Люсьен, а девочка Линдиве, с жадностью слушала бабушкины сказки. Сказки эти были их общей тайной, которую запрещалось рассказывать другим. Отец Линдиве отринул веру отцов и встал под зеленое знамя Пророка. Говорить о преданиях былых времени он запретил под страхом смерти, а старшую дочь звал теперь не Линдиве, а Алия.       Люсьен это имя не нравилось никогда, поэтому, когда их деревню вырезали, а ее саму продали полнотелой белой госпоже, она с лёгкостью от него отказалась и приняла очередную веру, и назвалась в честь святой Люции Сиракузской.       — Ты уверена, — озадаченно спросила хозяйка Люсьен, — что хочешь зваться именно так? Святой Люции не везло с мужчинами…       — Я всем довольна, госпожа. И я хотела бы стать такой же вам преданной, как святая Люция своему богу.       — Вот и славно.       Если вдуматься, хозяйка Люсьен была не такой уж плохой женщиной. К новой служанке она сначала отнеслась, как к диковинной забаве, но не прошло и года, как сделала ее главной горничной и даже выучила читать.       — Ты ведь владеешь магией, Люсьен?       — Нет, госпожа.       — Плохой ответ! Я не молодею, я должна любой ценой удержать внимание его величества, а эта шарлатанка подметки на ходу режет! Ах, я так несчастна!       — Простите, госпожа. Я ничем не могу вам помочь.       Через год хозяйка Люсьен оказалась в опале, а она сама — под следствием. Королевские палачи выжгли ей глаза, но правды, а точнее того, что так хотели услышать, не добились.       Люсьен умерла в кромешном мраке и падала куда-то невыносимо долго, пока… пока тело ее не стало лёгким, как у птицы, и пока ее не вознесло вверх, к воздуху и свету.       Она осознала себя сидящей на жилистой и крепкой руке, точнее, на перчатке. На неё очень внимательно смотрели серо-голубые глаза, а на лице их хозяина светилось любопытство.       Будь Люсьен человеком, она бы лишилась чувств от благоговения. Выходит, права была бабушка, а ее, глупую девчонку, встретил у врат сам Осирис? Да чем же она такое заслужила?!       — Пойдешь ко мне служить? — спросил бог необычайно глубоким и сильным голосом.       — Пойду!       И Люсьен пошла, и прошла весь путь от очей господина, его вестницы, советника, старшей над воронами и, наконец, библиотекаря, по сути, второго хранителя Грёзы — мира снов.       Обидно, конечно, сознавать, что Осирис был лишь прекрасной выдумкой, воображением ее бабки и тысяч поколений земли Кемет, но… Люсьен получила много больше, чем посмертную справедливость и воздаяние.       У неё был господин, которому она верой и правдой служила; его царство, которое она оберегала, книги, о которых она заботилась и любовно расставляла на полках.       Люсьен служила и Грёзе, и ее Владыке, и порой она не могла сказать, где же кончается одна и начинается другой.       — Почему вы выбрали меня? — спросила она у своего господина — Песочного Человека, Морфея, Владыки Снов, хозяина волшебного песка, разноцветного зонта с золотыми карпами и тысячей других сокровищ, существа в равной степени занудного и прямого, способного создавать мечты и миры.       — Потому что ты любишь книги, Люсьен. И потому что я могу на тебя положиться. Что бы ни случилось, — глаза Владыки точно заволокло туманом грядущего, — ты подхватишь знамя.       — Владыка так верит в меня?       — Не больше, чем ты в меня.       Множество ночей, множество лет утекло с того дня, и память Люсьен почти занесло белым песком памяти и снов, как случилось страшное: Владыка пропал.       Он ушел в мир людей надрать уши одному из кошмаров, и не вернулся, а Грёза, цветущая, полная света, воды, свободы и страшных сказок Грёза начала гибнуть и рассыпаться до песка, из которого когда-то была создана.       Распад и гниение пришли в прежде цветущую землю, в этот благословенный край. И тогда поданные Владыки — сны, видения, мечты и кошмары — ощутили смертный холод.       Никому не улыбалось разлететься на куски и стать горстью сонной пыли. Ведь бессмертия, в отличие от людей, здесь не полагалось никому.       Все они испугались и побежали в Явь. Все. Но не Люсьен.       — Все бесполезно!       — Постой! Не уходи!       Очередной кошмар, класс «Цветочек голубой, росянка плотоядная», приходивший исключительно к плохим поэтам и слабонервным романтиком, со скандалом уходил. Тщетно Люсьен пыталась воззвать к здравому смыслу. Цветочек упёрся.       — Он нас бросил! Мы что, должны загнуться без его милости?!       — Да-да!       Толпа снов и кошмаров поддержала Цветочка одобрительными возгласами. Он вообще умел с пол-оборота заводить кого угодно. Если бы Люсьен спросили, от кого больше вреда, от исчезнувшего незнамо где Коринфянина или от Цветочка, она бы без колебаний указала на второго. В конце концов, Коринфянин просто любил трахать все, что не приколочено, и убивать. Цветочек виртуозно проедал плешь вообще всем, справиться с ним мог только Владыка. А уж если это чудовище посчитало себя самым несчастным, обделённым и обиженным… Младшая сестра Владыки на этом фоне казалась всего лишь слегка грустной молодой дамой, начитавшейся проклятых декадентов!       С большим трудом Люсьен одолела желание опустить на голову этого страдальца книжный шкаф. Пока Владыка не вернулся, ей следовало сохранять спокойствие и твердость духа.       Она глубоко вздохнула.       — Прошу тебя, подожди…       — Ради чего? Ради кого? Если мы не возьмем жизнь в свои руки, то умрем, как девы в беде! Все, хватит! Я ухожу!       Люсьен все же вышла из себя.       — И куда ты пойдешь?! Ты кошмар, а не человек!       Цветочек оскорбился до самой глубины отсутствующей у него души.       — Спасибо, я знаю! На свете есть немало мест, где ценят красоту невоплотимого и недостижимого идеала! Например, в Германии. Или, скажем, в Китае. А то и в Москве. Не скучайте в этом болоте, а лучше заканчивайте гнить и идите со мной! Мы построим дивный новый мир! Никто не посмеет нам мешать!       Уходя с толпой обожателей, Цветочек так хлопнул дверью библиотеки, что она слетела с петель. Люсьен развела руками.       Она осталась совсем одна.       Владыка исчез четырнадцать лет назад. Одна Джессами знала, где он, и что с ним случилось, но Джессами не возвращалась уже больше четырех лет.       Вокруг царило увядание. Люсьен догадывалась, что Владыка попал если не в беду, то в большие неприятности, иначе как объяснить все это: пересохшие реки, выжженную землю, мертвые леса? За всем этим стоял чей-то злой ум, злая воля, а Люсьен ничем не могла помочь ни тому, кому служила, ни жителям этих земель.       Можно ли винить их, что они испугались за свою жизнь, и нарушив неписанный закон, сбежали в Явь? Ведь сам Владыка — порождение Грёзы, ее господин и хранитель, но и Грёза — отражение его и всех тех, кто на восемь часов сбегает от банальности Яви сюда, набраться сил.       Хватит, хватит. Ей следовало подумать о том, как замедлить течение времени, иначе Грёза умрет, самое большее, лет через десять. Владыка мог вернуться, а мог и нет, а пока… пока ей надлежало присматривать за его царством и выполнять свой долг.       Но что она могла сделать?       Люсьен отправилась в библиотеку. Там, среди бесконечных стеллажей и книг она находила спокойствие и отдохновение.       В библиотеку давным-давно никто не заглядывал, и каково же было удивление Люсьен, когда сигнальные огоньки у ее стола замигали красным: в отделе мифологии был чужак.       Последний раз такое случалось… да сто с лишним лет назад, когда Цветочек пригласил Чахоточную Деву потрахаться. Что, кто-то решил повторить его подвиг? Ну, они дождутся!       Люсьен схватила палку для штор.       Сто лет назад был страшный скандал, и Владыка потом ещё долго припоминал ей пренебрежение техникой безопасности, потому что в тот же день Чахоточная Дева породила близнецов: Призрака Социально-Временного Детерминизма (литература второй половины девятнадцатого века могла умертвить кого угодно своим занудством) и Декаданс, которая, вот незадача, походила не на Цветочка, а младшего брата Владыки.       Владыка сходство заметил и написал брату в равной степени вежливое и оскорбительное письмо о том, что его царственный родич пренебрегает родительскими обязанностями, и поглядите, что выросло из ребенка: морфинетка, распутница, гедонистка, любительница заигрывать со старшей тёткой и существо, предельно неразборчивое в средствах, что ее вообще ждёт? Брат Владыки смертельно обиделся, затаил и, Люсьен была готова прозакладывать собственный цилиндр, запомнил.       В общем, она была готова увидеть сцену любой степени разнузданности, но…       За столом, углубившись в свою работу, чинно сидел среднего роста худощавый человек в клетчатом пиджаке, по виду совершеннейший англичанин. Он не замечал ничего вокруг, и только на скулах ходили желваки. Рядом с ним высилась кипа проверенных работ, а на самой верхней Люсьен заметила надпись: «В норе жил хоббит».       Почувствовал, что за ним наблюдают, человек, наконец, поднял голову и с удивлением огляделся.       Люсьен тут же подобрела к нему, как подобрела бы к любому книжному червю и тому, кто всей душой любит книги, как и она сама.       — Прошу прощения, — сказал гость с интонацией человека, привыкшего называть кошку кошкой, даже если она вылезла со дна морского и орёт во всю пасть, — должно быть, я заснул.       Увидев, что в комнате женщина, он тут же встал и старомодно поклонился.       — Заснули, — ответила ему Люсьен и невольно улыбнулась, — не хотите чаю?       — Чаю? Во сне? Разве это не противоречит правилам библиотеки?       — Я сама устанавливаю правила, а вы выглядите человеком, которому нужно выпить чаю по-адмиральски.       — Не откажусь. Дети написали бред.       — Полный бред?       — Полнее не бывает. Хотя… романчики Алистера Кроули уж точно хуже. Заставить, что ли, их в наказание разбирать грамматику этой ереси?       Он был умен, этот англичанин, но совершенно, на свое счастье, не разбирался в магии.       А ещё он был силен, раз его занесло не куда-нибудь, а во дворец Владыки. У Люсьен засосало под ложечкой. Вдруг эта встреча не случайна?       — Пощадите своим учеников. Сочинения Кроули сводят с ума слабых и вызывают насмешку сильных. Меня зовут Люсьен, а вас?       — У меня, как у доброго католика, несколько имён. Честное слово, из них можно сшить занавес в театре и ещё останется на плащ.       Англичанина звали Джон, он вернулся с войны, преподавал лингвистику в Оксфорде и, по его словам, баловался литературой.       — Вот как? А что означает фраза «В норе жил хоббит»?       Англичанин… Джон, поправила себя Люсьен, его зовут Джон, пожал плечами.       — Сам не знаю. Иногда… верите, нет, иногда мне приходят целые фразы и слова. Например — то был Эарендиль, ярчайший из ангелов Средиземья.       Не может быть! Нет, просто не может быть!       Разве может вот так, прямо в руки, приплыть удача?!       — А где же находится Средиземье?       Люсьен очень старалась, чтобы голос не дрожал. Джон великодушно не замечал ее волнения. Наверное, потому что волновался сам.       — Не знаю. Но я знаю, что матерью Эарендиля была дочь короля Гондолина, белостенного города, укрытого от всякого зла. Я… — Джон изменился в лице. — Я начал сочинять ее в госпитале. Мои друзья погибли на войне, я сам чувствовал, что схожу с ума, и я придумал себе Трою. Мы, англичане, забыли свою мифологию и радостно утащили чужую, а может… может, все дело в том, что я с детства любил историю Гектора и Андромахи, и мне захотелось, хоть в своих снах и мечтах, спасти ее мужа и сына. Что это?       Люсьен обернулась и обмерла.       На белоснежной, выщербленной до песчаника стене библиотеки вырастал дивной красоты город, утопающий в садах и фонтанах, город с мозаиками на широких ладонях площадей; город с взлетающими в небеса шпилями башен, город, прекраснее которого не строили на земле.       Человек, придумавший и сотворивший его, принадлежал к породе великих мечтателей, и как же Люсьен жалела, что Владыка не сможет поговорить с ним!       — Что стало с этим городом?       — Город пал.       — Из-за чего же?       — Из-за вероломства и предательства. Из-за того, что король его прикипел всей душой к своему творению, а за ним пришел рок.       На стене творилось что-то страшное. Золотоволосая женщина, прекрасная как первое утро этого мира, пронзила мечом того, кто пытался убить ее дитя. Высокий сероглазый король, немного похожий на Владыку, вышел с мечом к чему-то настолько безобразному, что ни в языке людей, ни Бесконечных не нашлось бы верного слова. Король храбро сражался и нанес безобразию семь страшных ран, но не заметил того, как один из рогатых демонов подкрался к нему сзади и разрубил ему голову черной секирой. От этого ослепительно белое пламя взметнулось в небеса и накрыло разнесенный в щебень город, и тогда враг его закричал от ярости и боли.       — Ты это видишь? — только и смогла спросить Люсьен. Джон опустил голову.       — Я не уверен, что все было так. Думаю, я во многом ошибаюсь. Знаешь, иногда я вижу сны. Мальчиком я увидел Волну.       — Волну?       — Волну, что пришла на цветущий остров и поглотила его. Потом я, конечно, прочел миф об Атлантиде, но… моя Волна и тот остров всегда со мной.       Люсьен недолго думала.       Она схватила с полки пачку бумаги и как одержимая выпалила:       — Пиши!       — Это лишь фантазии, а я тот ещё зануда.       Да, как и Владыка, который, когда ему вожжа под хвост попадала, превращался в страшного брюзгу. Они… они бы с Джоном поладили.       Или, наоборот, сразу бы невзлюбили друг друга.       — Пиши! — Люсьен со всей силы вцепилась в рукав клетчатого пиджака. — Ты нам очень нужен! Расскажи… расскажи историю! Расскажи про этого чертового хоббита, умоляю!       — Но зачем! Мало ли на свете историй?       Упрямый осел! Нет, они с Владыкой обшипели бы друг друга, как два недовольных жизнью кота. Или как две змеи.       — Грёза умирает, — Люсьен отбросила всякую гордость. — Мой государь пропал неизвестно где. В яви творится страшное, в будущем произойдет страшное, если мы не поможем. Прошу тебя, ты добрый и великодушный человек, не оставь нас без помощи! Пойдем, пойдем, я покажу тебе, что как здесь все было прежде и во что превращаемся мы сейчас!       Следовало отдать Джону должное, он выслушал ее и не сбежал в ужасе, а кивнул. Люсьен водила его по залам дворца, по паркам и мертвым лесам Грёзы, а тот смотрел с бесконечной печалью и сочувствием.       — Что же это выходит, ваша земля умирает без своего короля? Это же очень древняя мифологема!       — А кто тебе сказал, что она не работает? — Люсьен посмотрела на него с торжеством. — Нет ничего живучее мифа. Люди могут забыть о мифе, но миф не забудет о них. Я прошу тебя, пиши.       «Пока ты пишешь — мы живём». Этих слов Люсьен говорить не стала. Не хотела принуждать.       — Я все ещё скучный университетский зануда и добрый католик, — Джон бросил камень в пересохший водоем. — Ума не приложу, кому будут нужны наши с Льюисом издевательства над бумагой? Он ещё больший зануда, чем я!       — Каждой книге, — запальчиво и торжественно ответила ему Люсьен, — находится свой читатель. Слово библиотекаря!       Она чувствовала странное, лихорадочное нетерпение.       Однажды Владыка, очарованный чужой прекрасной мечтой, пустил в свою библиотеку нищего актера, сына перчаточника по фамилии Шекспир. Билл писал с чудовищными ошибками, но мог из пустяка, из затасканной новеллы сотворить красоту.       Полное собрание сочинений Шекспира с тех пор стояло на почетном месте в библиотеке и пугало всю ту графоманскую муть по своим мотивам.       «Почему вы разрешили Биллу прийти сюда, — спросила Люсьен Владыку в день похорон Билла, — ведь были же драматурги талантливее него?       — Были, — согласился Владыка, — но они лишь талантливы, а Шекспир — гениален. Гений больше таланта, Люсьен. Хотя… я до сих пор обижен за него на «Сон в летнюю ночь».       И за то, что король Оберон, мягко говоря, повел себя по отношению к жене как полный осёл!       — Но очень благодарны за «Гамлета», — не упустила случая поддеть его Люсьен.       — Конечно, я благодарен за «Гамлета»! И за «Короля Лира». Что такое талант, как не жар человеческой души, и что такое гениальность, как не мера самоотдачи? Эта полка стоила всего, Люсьен. Хоть, давай признаем честно, гению не помешал бы хороший редактор.       И в этом человеке, в этом англичанине Джоне она чуяла тот же жар души.       — Пиши, — торжественно сказала она, — просто пиши. Книгами и материалом я тебя обеспечу.       — У меня университет, жена и четверо детей! Когда же мне этим заниматься?!       — Вот именно, мастер! У вас жена и четверо детей! Вы что, прикажите читать им плохую литературу? Хоббит! Им нужен хоббит! И мне, знаешь ли, тоже!       Они ударили по рукам.       В одном Джон не соврал. Он оказался сказочным, последовательным, дотошным и неописуемым в своей добросовестности занудой. Редакторы земные от него выли и вешались, а Люсьен порой испытывала невыносимое желание пустить в ход палку для штор.       Но Джон писал стихи.       Джон придумал Валар в хоббичьей норе.       Джон самоотверженно помогал Грёзе, а, разобравшись, как и что работает, ужасный человек, кошмарный человек, написал повелителя снов Ирмо из Арды и его супругу целительницу Эсте.       — Зачем?!       Люсьен чувствовала себя так, словно ушлый газетчик разузнал самые сокровенные тайны Грёзы, и теперь вывалил их на обозрение всему свету.       — Затем, — ответил этот зануда, — боги живы, пока в них верят. Я не знаю, где твой государь, Люсьен, но ему совершенно точно понадобятся силы. К тому же, мне надо было пристроить к делу мать моей барышни и ее собрата по Песне.       — Какой-такой барышни?       — Лютиэн. Послушай, а не замахнуться ли мне на историю Орфея, только в этот раз петь перед владыкой царства мертвых будет не мужчина, а женщина, и она же совершит величайший подвиг, дав людям и эльдар надежду?       Первый раз в жизни Люсьен пожалела о том, что брила голову.       Владыка их убьет, когда вернётся. Да что там, на атомы распылит!       — Ты спятил, да?       На стене библиотеки проступил будто вытканный из серебра силуэт.       — Возможно. Но вот представь: черный зал Ангбанда, где надежда не ночевала вовсе, Моргот, жаждущий лишь присваивать, ломать и порабощать, и женщина, победившая его не оружием, не насилием, а музыкой и танцем! Женщина, способная свернуть ради своей любви горы! Женщина, которая оказалась в итоге выше предписанной судьбы! Как тебе?       Ладно, ладно, за две тысячи лет люди творили с мифологией ещё и не такое, а Владыка, конечно, пошипит, походит с лицом сердитого кота, но обязательно их простит.       Не может не простить отец, ребенку которого, пусть даже в выдумке, дали лучшую жизнь.       Он вернётся, он точно вернётся, не может вернуться король этой страны и этой земли!       — Пиши! — Люсьен легонько стукнула Джона по плечу. — И определись, наконец, чей у тебя сын Гил-Галад!       — Точно не Берена с Лютиэн!       — Ну, спасибо!       Жара души Джона хватило на три больших романа, одну повесть и множество черновиков.       Полвека он любовно создавал свой волшебный мир.       Сорок с лишним лет помогал он Люсьен держать расползающуюся Грёзу. Она надеялась, что Джон, уже старенький, похоронивший любимую жену Джон проживет ещё лет десять и хотя бы «Сильмариллион» допишет, но…       Старшая сестра Владыки пришла за ним раньше.       — Пора, — сказала она у постели умирающего, — вы славно потрудились, профессор. Вас очень ждут там, отдохните теперь.       — А что же будет с черновиками? С Грёзой?       — Они в надёжных руках. Идёмте.       Джон ушел в бесконечную даль, за круги мира, а Люсьен… Люсьен в наследство достались три сундука рукописей и его сын — не меньший, а где-то даже больший зануда, чем папенька.       —У меня же нет права отказаться? — спросил сын Джона на девятый день после похорон, сидя точно на том же месте в ее библиотеке.       — Почему. Есть, ты ведь не раб. Твой отец помог нам в час нужды. Того, что он сделал, хватит нам ещё лет на двадцать.       — А после?       — Я не знаю.       — Я остаюсь.       Этот мальчик…. Этот взрослый мужчина был истинным сыном своего отца, и чувство юмора отрастил такое же дурацкое.       — Мэм, а вы знаете, что отец писал свою Халет не только с германских женщин и скифянок, но и с вас?       Ну, Джон, ну… мечтатель! Одно слово, писатель. Ни стыда, ни совести!       — Молодой человек, я библиотекарь и работник умственного труда, а не степнячка. Он… никаких дурацких романтических увлечений не прописал?       — Что вы! Только намек на трагическое взаимонепонимание с одним из эльфийских князей.       — Вот спасибо!       Крис оказался редактором от бога: внимательным, дотошным, самоотверженным. Господь Бог совсем не дал ему таланта сочинять, но упорядочивал он так, что классицисты могли рыдать от зависти.       А ещё он принадлежал к породе тех людей, которые ставили собственное дело выше своих амбиций и себя. От экранизаций и адаптаций он плевался, как змея ядом, но… но права уступил.       — Зачем? — спросила Люсьен, когда они закончили собирать «Книгу утраченных сказаний».       — Я не вечен. Я старею. А тебе нужны те, кто могут сочинять и творить. Даром, что они читают не то, не так, а то и лгут. Ты ждёшь возвращения своего короля, я… Я не хочу, чтобы труд и дело отца пропали.       Люсьен не знала, как благодарить этого человека, ведь Грёза жила.       Да, плохо. Да, здесь все разваливалось на куски белого песчаника, самой плоти снов. Да, в книгах пропали чернила, а по коридорам разрушенного дворца вольготно гуляли ветра перемен. Да, люди сочиняли чернуху, и выпасали нечестие и кошмары, а вода у причалов снов стала непроглядно черной и опасной до самого дна.       Но Грёза жила вопреки всему, вопреки той злой воле, что пленила Владыку и приговорила к смерти их всех!       Джон сотворил чудо. Сын его это чудо поддержал.       Тысячи людей, сами того не ведая, отдавали жар своего сердца не под принуждением, а добровольно и из любви.       Младший брат Владыки кусал локти и в досаде портил и извращал чужие мечты. Крис от этого плевался.       — Люди читают задницей, — говорил он, одним глазом заглянув в очередную подделку, — как можно было не понять, что мой отец пишет не о страсти и ее преступлениях, а о гордыни?       — Вожделение проще, — вежливо ответила Люсьен. Крис, седой уже и немощный Крис рассмеялся.       — Знаешь, что я тебе отвечу? Не его, вот и злится. Мир слишком изменился за сто лет, Люсьен.       — Разве? Человеческое сердце все то же.       — Может, и так. Но люди взрослеют, и теперь не стремятся сбежать от ужасов в любовное забытье и томление, нет, теперь человек возомнил себя равным Богу. Власть Страсти уходит. Отец это видел и понимал. Этот век будет веком гордыни, Люсьен. Хорошо, что я этого уже не увижу.       Крис умер на сто четвертую годовщину исчезновения Владыки. Люсьен с печалью оглядела пустую библиотеку.       Ей срочно требовалось утешение, но к кому она могла пойти? К Каину с Авелем? Они сами недалеко ушли от детей.       Вместо этого она взяла с полки… нет, не Хоббита. «Бурю» Шекспира, старую сказку о том, как волшебник и отец все же вернулся к своей земле.       Но Шекспир шел у неё плохо. Тогда она потянулась к Уайльду. Подумать только, когда-то Владыка создал Коринфянина, вдохновившись «Портретом Дориана Грея» и его античной красотой Антиноя. Кто же виноват, что Коринфянин обрёл свободу воли и разозлился на такое сравнение, на то, что он с позволения сказать, фан-арт? Прикинулся роковым мужчиной и пошел чудесить, дурень. И ведь наверняка обижен на Владыку до сих пор…       Ароматный, льющийся воздух книги совсем не утешал, а сопереживать героям не выходило. Люсьен пошла бродить по запустелому дворцу, на стенах которого порой вспыхивали и тут же гасли фрески — тень тени чужой не то грёзы, не то прекрасной, ещё не воплощённой мечты.       Наконец Люсьен дошла до причала.       — Возвращайтесь, — сказала она тёмной воде, — мне до смерти надоело быть самым преданным вассалом. Я библиотекарь, черт возьми!       Вдали на черном небе мелькнула не то падающая звезда, не то хвост кометы. Космическая тишина и космическое одиночество давили так, что не получалось объять их даже в мыслях.       Люсьен опустила голову.       Владыка вернулся в Грёзу ровно через год.