Вино и кровь

      Манджиро Сано был щедрым, когда дело касалось людей, готовых прийти к нему по первому зову. Несколько лет назад Сенджу стала работать на него по совету брата: она пыталась построить свою империю бизнеса, но ее планы рухнули, когда здание, в котором она планировала открыть детективное агенство, арендовали раньше нее. Сроки горели — у нее не было времени, чтобы подыскать другую площадь; тогда старший брат оказал ей поддержку финансами Бонтена.       Сенджу поклялась себе, что не вернётся в преступность, но ей больше некуда было идти. Она ненавидела беспомощное положение, в которое попала; ненавидела, что по гроб жизни была обязана Манджиро Сано и его клятым деньгам.       Теперь она — верхушка Бонтена. Она должна быть благодарна, что ее судьба так благоприятно устроилась, но испытывать трепетные, высокие чувства Сенджу не могла себя принудить.       От досады она жевала губы, когда Манджиро отворачивался; благо, он смотрел в окно и на ее колебания не обращал ни малейшего внимания.       Ресторан, в котором они ужинали, распологался на семнадцатом этаже отеля «Imperial Hotel». Из окна открывался роскошный вид на парк Хибия. Несмотря на общую обстановку зажиточного образа жизни, Сенджу чувствовала дискомфорт.       Она скрестила ноги и вцепилась пальцами в подлокотники, выжимая приветливую улыбку, когда официант подошёл к ним, чтобы разлить по бокалом сухое красное вино.       Сенджу сделала робкий глоток и пристыженно взглянула на Манджиро.       — Французское. Domaine Jean-Marc Bouley, если не ошибаюсь. Не слишком ли… дорого?       Манджиро покровительственно кивнул, словно только этого вопроса и ожидал.       — Любой твой каприз за мой счёт.       — Ты очень добр.       Сенджу осушила бокал залпом, чувствуя обжигающее першение в горле — будь у нее чуть меньше силы духа, она упала бы в обморок от волнения. Нервы ни к черту. Замысел, который она собиралась осуществить, заставлял ее особо остро реагировать на любые мелочи в поведении спутника. Не заподозрит же он, что она затеяла это именно сейчас? Нет, нет — глупости. Он не может знать, она ничем себя не выдала и была крайне предусмотрительна.       — Ты не притронулась к кайсэки, — Манджиро обеспокоенно кивнул на блюдо. — Не вкусно?       Сенджу стиснула в ладонях столовые приборы — нож и вилку. Замерла, не моргая. От ее слов зависит жизнь человека, что готовил эту еду, а он даже не подозревал об этом.       — Что ты? Шеф-повар готовит безупречно, просто я настолько устала, что у меня поперек горла стоит ком.       — Очень жаль. Надеюсь, сон решит эту проблему.       Сон, ощетинилась Сенджу, ну как же. Майки вот уже неделю не давал ей спать по ночам, удовлетворяя свои животные потребности за ее счёт. Она отложила столовые приборы и, отряхнув ладони — скорее от внутренней нервозности, чем от грязи — вышла из-за стола.       — С твоего позволения я припудрю носик.       — Разумеется.       Пока Сенджу шла в туалет, она скосила глаза влево и вправо. С нее не спускали глаз. С тех пор, как она стала его, Манджиро приставил к ней охрану. Она могла совершить свой замысел только в кабинке женского туалета. Унизительно умирать в таком месте, но ничего не поделаешь.       Кроме нее в туалете какая-то женщина красила губы ярко-красной помадой перед зеркалом. Прямо как кровь, невесело подумала Сенджу и зашла в кабинку. Она вынула из кармана пиджака яд рицин, который она добыла в лаборатории Санзу — он поощрял исследования в области токсикологии. На незаконной основе, разумеется, ему разрешили доступ ко многим химическим веществам, и Сенджу однажды сопроводила его, выкрав то, что нужно. Симптомы проявятся спустя восемь часов. То, что нужно — особенно во время секса. Пусть Манджиро видит, как она умирает.       Только она подносит яд к приоткрытому рту — дверь кабинки раскрывается: Сенджу роняет сосуд с ядом и даже не успевает ничего увидеть, как ее хватают за шкирку, как котенка, и волочат к зеркалу, ударяют прямо о раковину, да с такой силой, что она расшибла лоб — пятна крови остаются на раковине и чуть капают на пол; незнакомка, которая красила губы, взвизгивает и выбегает — от нее остаётся только помада, которую она уронила, не совладав с эмоциями.       Сенджу зажмуривается, ожидая повторных ударов, но ничего не происходит. Будь она чуть наивнее, то подумала бы с облегчением, что спасена, но Сенджу понимает — если её не бьют, значит собираются сделать что-то пострашнее. Ее рывком усаживает на колени, грубо оттягивая волосы и запрокидывая голову назад, чтобы она посмотрела на своего мучителя.       — Раскрой глаза.       Только не это. Сенджу сжимает губы в тонкую струнку, отчаянно сдерживая слезы, что так и грозились хлынуть на щеки. Она не хочет видеть его не то что глаза, а черные дыры — нечеловеческие, гипнотизирующие, засасывающие. Он сильнее стискивает ее подбородок.       — Ну же, милая, не расстраивай меня, — голос его сочится обманчивой лаской, и ей приходится подчиниться. — Что ты собиралась сделать?       Рыдания зверем терзают ее младую грудь. Ещё немножко — и она начнет скрипеть зубами и царапать горло — настолько подводит расшатанная к черту нервная система.       — Ничего такого, правда, — оправдывается она жалобно, почти как ребенок, которого поймали за мастурбацией.       — Ну, конечно, — Майки ехидно улыбается, и с новым взмахом его ресниц она понимает — ей не жить спокойно. Больше никаких декораций. Только тлен и беспросветный ужас. — Лгать, глядя мне в лицо — это смелость или глупость? Как думаешь?       — И то и другое, — она сглатывает: страдания теснятся в ее груди — вот-вот завоет. — Манджиро… Что ты собираешься делать?       Он опускает ее подбородок, но садится на корты, чтобы их глаза были на одном уровне.       — Если тебе так нравится страдать, ты будешь.       Сенджу хнычет, когда он берет ее на руки. Она добровольно связала свои руки-ноги, когда приняла помощь от Бонтена. Глупая, глупая девочка.