Весенний свет на первый взгляд

х х х

Вы должны понять, что любовь — это тайна, пролегшая меж двумя людьми, а не сходство двоих. -

Джон Фаулз

Пекин, 4:00 am Размять шею всё никак не удавалось. Стрела онемения шла по нерву, забирая чувствительность. Хоть странно — когда что-либо немеет, ты ощущаешь это нечто чётче, чем когда всё в порядке. Вроде бы. Ван Ибо не улавливает тонкости, для него онемение — это момент, когда под кожей ворочаются иглы, возвращая себе право быть живой плотью, наполненной кровью. В самолёте удалось поспать, но лучше бы нет. Ибо чувствует себя разбитым больше, чем обычно, но это всего лишь тело. Разумом и чем-то, что извечно называют сердцем, он куда бодрее. — Вы всё взяли, да? Сентябрь в Пекине обманчиво яркий, показывает своё истинное лицо по ночам, когда воздух становится холодным и чистым. Им хочется дышать полной грудью, пропуская через себя. Ван Ибо слышит «да, конечно», затем фразу навигатора «до места назначения осталось шесть километров, следуйте прямо». Что такое шесть километров? Сущая мелочь. Ибо вдруг думает о сорока километрах, и не вперёд или вверх, а вниз. Это предельная глубина на которую вас пустят с аквалангом, если запросить экскурсию. Какого цвета будет вода? Или это зависит от места, где ныряешь? Определенно, от места. Глубина сорока километров в реке Янцзы, отличается от глубин Тихого океана. Так ему кажется. Потом он думает, что идиот. В реке не может быть глубины даже в километр, на то она и река. И разве передельная глубина правда в них? Не в метрах? Черт. — Ты уверен, что не надо заехать в номер? Освежиться там… Ван Ибо отмахивается от ещё одного голоса. Они привычные, эти голоса, им можно доверять. Вернее, ему хочется им доверять, так он и делает. Поездка в номер ничего не даст, только риск опоздать. Ван Ибо нормально одет, нормально пахнет, вместо зубной пасты во рту — мятный леденец, пока сойдёт. Со всем можно будет разобраться, надо только доехать, это важнее. Эти люди не поймут. Ван Ибо не жаль, что они его не понимают. Это не те вещи, которые доступны всем. Ему достаточно одного, кто точно поймёт. Не абсолютно всё, а только главное. Ибо натягивает капюшон худи пониже, коротко смотрит на часы — массивные и тяжелые, они неустанно отсчитывают секунды и минуты, стрелки ползут, и не сказать, что те спешат. Для Ван Ибо это единственно верное время. Когда-то настроенное не его пальцами. — Биньвэнь заберёт вас через полтора часа… — Может, лучше через два? Полчаса — это всего лишь тридцать минут. Два раза по пятнадцать. Два часа — лучше. С ним соглашаются и отводят взгляд. Наверное да, это ощущается неловким. Сколько бы времени ни прошло, это все ещё остаётся неловким для других, наверное, ещё и потому, что никак не рассасывается. А ведь на это были ставки, верно? Что всё пройдёт. Хорошо, что Ван Ибо это мало заботит. Чужая неловкость. Он любит её провоцировать, особенно если это излишне фальшивый ведущий очередной рекламной панели. Такие люди знают, какие вопросы не стоит задавать, но всё равно ляпают их в прямых эфирах или перед живой аудиторией, надеясь на твой ступор. А ты спокойно вызываешь его в них. Ван Ибо знает — ведущие его за это не любят. За каждый их смущенный смешок, попытку перевести тему и нелепые ужимки. Ибо отвлекается на рюкзак. Проверяет, есть ли на его дне книга, хоть прекрасно знает — есть. Но мало ли. Минивэн продолжает следовать указаниям навигатора, совсем скоро показывается стеклянное здание, всего три этажа, ночная подсветка светит мягко, вполовину силы. Ван Ибо приходится сдерживаться, чтобы не открыть дверь раньше, чем машина остановится. Пакет шуршит в абсолютной тишине холла галереи. Ибо поправляет лямку рюкзака, тот звенит застёжками. Его шаги немного скрипят из-за трения резины кроссовок о натёртый мрамор. Он идёт в центральный зал. Пахнет моющим средством и почему-то базиликом. Странное сочетание, кто знает, с чего оно такое. Виниловая наклейка красной стрелы указывает на поворот вправо — «главный зал». Ибо думает, что уже можно стянуть маску под нос. Сейчас он похож на какого-то отбитого вора: черная бейсболка, черное худи и свободные спортивные штаны, да, тоже черные. Черная маска. Белые кроссовки. Большой рюкзак и крафтовый пакет. Может, и не вор, а просто маньяк из корейских дорам? Себя можно представить кем угодно. Благодаря этому хобби, Ван Ибо считает себя неплохим актёром. Представить — полбеды. Попробуй прожить. Но в этом он тоже делает успехи. Живёт нескольких себя день ото дня. Самый ранимый, самый открытый, самый простой и свободный из них — он сейчас. Ещё немного — и можно будет выдохнуть. Затем вдохнуть поглубже. Сбросить счётчик. Стеклянные двери разъезжаются перед ним, два шага — и съезжаются вновь, отрезая Ван Ибо от коридора, запаха полироли для мрамора и базилика. Тут холоднее. Возможно, потому что пространство куда больше. Абсолютно белые стены, лишь одна низкая скамья ровно посередине. Сяо Чжань сидит к нему спиной, так и не сняв свою дурацкую синюю бини. Причина проста — так проще иметь дело с волосами, которые снова и снова не хотят его слушаться. Чжань довольно комичен, когда переживает об этом. Что-то щелкает, Ибо идёт вперед, не обращая внимания, затем проектор начинает сначала — виновник щелчка. Тот стоит недалеко от входа, остался Ибо незамеченным. На белом полотне стены в этом полумраке оживают картины. Расцветают бесчисленные цветы Моне, разминаются балерины Дега, кричат цветом звёзды в синеве Ван Гога, катятся яблоки и груши с натюрмортов Сезанна, задаются вопросами о жизни желтоватые фигуры Гогена. Ван Ибо не знает ничего об этом, вернее, не узнаёт картин, хоть если заставить посмотреть, что-то и вспомнит. Ну, Ван Гога трудно не узнать. Ибо сбрасывает рюкзак, ставит пакет на скамью, и Чжань наконец-то оборачивается. На нём темно-синее худи, такие же мягкие спортивные брюки и белые кроссовки. Почти что парный прикид. Маска валяется у него под ногами — видимо, в сонном забытьи не заметил или в кои-то веки разрешил себе вольность — не поднять тут же. Сяо Чжань улыбается и почему-то шепчет: «Ты представляешь, в соседнем зале, он поменьше, висит около двух сотен шуб, они там сделаны как лабиринт, очень странные ощущения, когда проходишь через них, как через меховой туннель, я не смог дойти до конца, как-то стрёмно, это как быть внутри вывернутой внутрь мохоножки». Ван Ибо не знает, что на это ответить. Нечто среднее между «мерзость» и «я никогда туда не пойду, даже не проси», а ещё «и как нам после этого есть?» Сяо Чжань похлопывает рядом с собой, затем лезет в пакет и достаёт оттуда холдер с двумя стаканами кофе (американо, чистый американо), и квадратные коробочки с едой — выпечка. Конечно же выпечка. Ван Ибо садится рядом и избавляется от маски, пряча ту в карман, параллельно подбирая с пола и маску Чжаня — прячет туда же. Что-то внутри отзывается на это простое действие удовлетворенностью. Ибо не думает, Ибо прижимается бедром к бедру и смотрит, как цветы в вазе разрастаются в море ирисов. Сяо Чжань всегда так делает. Их первые фразы друг другу после долгого перерыва никогда не про «я скучал по тебе», потому что они не перестают скучать. Чжань всегда ляпает какую-нибудь хрень, чтобы «сбить драму». Ибо прочищает горло, но всё равно хрипнет: — В одном из стаканов с карамелью, не знаю, в каком… м-м. Так что это? Я вижу Ван Гога… На этих словах по стенам начинают плыть подсолнухи. Сначала те, что были сорваны. Затем уже те, которые поставили в глиняные вазы. Насыщенно-жёлтый в разных вариациях. В какой-то момент кажется, что ещё немного — и масляные краски начнут вязко стекать по стенам. Чжань что-то мычит, Ибо косится на него — тот уже успел забить рот пирожным. Ягодный крем остался на верхней губе, Ибо успевает убрать его прежде, чем Чжань слижет. Тот только щурится на него, а затем указывает на стену свободной рукой: — Постимпрессионизм. Они оживили картины, сделали мини-фильмы. Скоро будут балерины. В остальных залах всё странное, оттого и прикольное. В одном даже есть круглая кровать. Ван Ибо хмыкает и спрашивает: «Выспимся на ней?» Сяо Чжань вытягивает ноги, а Ибо стягивает с его головы шапку. Волосы торчат во все стороны, но Чжань никак на это не реагирует. Здесь его видит только Ибо. Ни у одной из камер наблюдения не горит красная лампочка записи. Деньги, вложенные в правильные руки, имеют свойство менять реальность. Сяо Чжаню необходима эта дистанция, он в этом не признается, но уже в который раз назначает встречу не в номере или съемной квартире через третьи руки. Это мало помогает. Стоит только кому-то податься ближе. Ибо просто улыбается, затем тянется к нему, чтобы легко коснуться поцелуем щеки, затем уголка губ и отстраниться, снова смотря на фото. Оно наклеено во всю стену. Это без малого метров пять. Черно-белая гора, Чжаню чудится, что может, даже Фудзи. Он не читал таблички авторов под произведениями и экспонатами. Он смотрит на Ибо, его профиль, его взгляд, он пытается увидеть что-то больше, чем просто черно-белая гора. Её же зачем-то сюда поместили. Выделили из всего мира и сказали — смотри, смотри внимательнее, это же выставка. Чжань говорит вслух засевшую мысль: — Иногда гора — это просто гора, правда? Ибо все ещё не смотрит на него, но берёт за руку, переплетая пальцы. Кажется, он нашёл в горе нечто больше неё самой, но не спешит делиться. Его голос кажется ниже обычного. И определенно ниже, чем когда они только познакомились. С нежностью, которую Чжань старается наблюдать в себе со стороны, он думает о том, что Ибо… взрослеет. — До меня только недавно дошло, что Фудзи — это в принципе вулкан. Как и большинство гор. Да? Сяо Чжань не думал об этом так глубоко. Он просто кивает и заставляет себя посмотреть на эту «гору-вулкан». Она кажется ему больше, чем была всего пару минут назад. Либо это тоже какой-то фокус, либо всё-таки ему пора спать дольше пяти часов. Ибо говорит тихо: — С неё было бы неплохо спрыгнуть. Ну, знаешь, с парапланом. Или в этом, костюме таком специальном, ты не совсем летишь, ты планируешь, скорее… Самое близкое ощущение к реальному полёту, если бы люди… могли бы летать. Сяо Чжань вскидывает бровь, но не смотрит на Ибо, когда спрашивает: — Что ты выберешь, прыгнуть с такой горы с парапланом или поцеловать меня? Ибо не думает долго, вернее — вообще не думает. Он говорит сразу же «целовать тебя». Зачем-то добавляет «всегда тебя целовать». Сяо Чжань улыбается этому, но все ещё на него не смотрит. У него никогда не возникает желаний прыгать с гор или пытаться летать. — Тогда, пока ты выбираешь целовать меня, не выбирай прыгать с хре́новых гор, Ван Ибо. Сяо Чжань слышит «гэ, ты жесток», затем «но прав». Конечно же он прав. И конечно же он жесток. Но вовсе по другой причине. Чжань сжимает пальцы Ибо чуть сильнее, прежде чем отпустить. — Идём в следующий зал, в нём ещё я не был. Ибо снова берёт его за руку, чтобы потянуть на себя. Ему отказали в полёте, а поцеловать так и не дали. Ибо исправляет эту несправедливость, пока ладони Чжаня, холодные и требовательные, забираются сначала под худи, затем под футболку. Ибо прижимает его спиной к той самой горе. Возможно, они рискуют испортить это фото. И уж совершенно точно не стоит заходить дальше. Разве что… Ибо прерывается, и говорит «не двигайся, гэ». Ван Ибо опускается на колени, чтобы стянуть с Чжаня спортивные брюки вместе с бельём. Движения настолько простые, потому что уверенные. Чжань зарывается пальцами в его волосы, немного тянет, чтобы обозначить свою власть и подчеркнуть её краткой болью — Ван Ибо так нравится. Ван Ибо много чего нравится и не всегда из того, что можно было бы легко принять. Прыжки с парашютом, желание быть в секунде от возможности разбиться в лепёшку на гоночной трассе, давить на шею с силой, то ли желая выбить кадык, то ли забрать возможность дышать. Хотя, какое забрать — от этого у Сяо Чжаня «второе дыхание» не откроется. Чжань старается отучить его от любви к опасным играм, оставляя самую главную из них — их связь. Чжань прикрывает глаза, продолжая наблюдать, низко наклонив голову. Ибо берёт в рот постепенно, спокойно, так, как когда-то не мог — давился, даже злился, что не так хорош ещё и с первого раза, хоть вроде как научен жизнью — мало что получается сразу. Чжань поощряет, поглаживая по затылку, шепчет «хорошо», когда Ибо поднимает на него взгляд. В этом свете тот кажется ещё темнее, чем есть. Ноздри слегка подрагивают и раздуваются, когда Ибо тянет воздух, исправно дыша. Дыхание в минете — залог успеха. Чжань низко шепчет «ты же понимаешь, что тебе надо будет проглотить всё до капли?». Не хочется оставить следы, которые нечем вытереть, или испачкать одежду. Когда-то Чжань по вине Ибо летел весь рейс во влажном белье, такое себе ощущение. Ибо слегка шлепает по ляжке ладонью, тут же перетекает вверх и скользит к ягодице, сжимает и снова вдавливает Чжаня за бёдра в стену. Наверное, это знак утвердительного понимания. Чжань тихо посмеивается, откидываясь затылком о стену. Где-то у «подножья горы». Их отношения начались с секса. Потому что секс — ничего не значит. Потрахались и забыли, поигрались и бросили. Ага, как же. Секс и правда мог бы ничего не значить, если бы не было всего остального. Мелкая россыпь софитов под потолком настроена так, чтобы гора на фото казалась больше в зависимости от того, откуда ты на неё смотришь. Чжань закрывает глаза, продолжая поглаживать Ибо по голове. Член в его рту вовсе не про интимность, это про примитивную жажду. Голод другого толка заставляет выть маты по ночам в подушку, раздражаться сверх меры на мелочи, и подолгу смотреть в окна: машин, самолётов, номеров отелей, съемочных площадок, изредка — в окна дома. Не квартиры, в которой Чжань официально живёт. А дома. Чжань едва слышно шипит — рот Ибо научен делать приятно на грани с мукой. Потому что кромка его зубов ведёт по коже, слегка нажимая, язык наслаждается тяжестью и солоноватым привкусом, пальцы держат за бёдра всё крепче — Чжань знает, будут синяки. Ещё немного и Ибо уткнётся носом в жесткие волосы паха, но до этого не доходит. Это не так уж важно. Важен ритм. И то, что тот становится всё более чётким и скорым. Ван Ибо редко себя жалеет, а в сексе — никогда. Хорошее качество для любовника, но и его надо держать в узде. В Ван Ибо много чего необходимо сдерживать. Для его же блага. Сяо Чжань кончает, сцепив зубы и запрокинув голову, стон всё равно выталкивается из глотки, чтобы вылететь через приоткрытые губы и рассеяться под потолком. Ван Ибо глотает всё, Ван Ибо вылизывает член до яиц, проходится языком и по мошонке, затем облизывает губы и разминает шею, чуть наклонив вправо, затем влево. Все ещё стоя на коленях, он поправляет бельё на бедрах Чжаня, ведёт по внутренней стороне, поглаживая, словно желая унять легкую дрожь, натягивает на место брюки. Всё бы хорошо, но чёрная ткань собственных не может скрыть крепкий стояк. Чжань все ещё тяжело дышит, когда Ибо выпрямляется, снова и снова облизывая губы, чей контур совсем размазался — от минета они стали пунцовыми. Чжань прихватывает его за шею, слизывает с подбородка то, что всё-таки не удалось проглотить должным образом, и возвращает в рот. У них нет запретных ласк. И нет запретных тем. Наверное, это называют доверием. Сяо Чжань возвращает услугу, только заставляет Ван Ибо сесть на скамью, перекинув через ту ногу, занимая место напротив. Он слишком стар, чтобы так долго стоять на коленях, ведь Ибо нужно куда больше, всегда куда больше, медленнее и интереснее. Чжань любит его баловать, и вот, к чему это приводит. Чжань оставляет засос справа от пупка, ближе к краю, где начинаются чернила, обычно скрытые телесным пластырем. У него наклеен такой прямо сейчас, забыл отклеить. Ибо сделает это сам, когда они всё-таки окажутся в отеле. Потому что ему нравится целовать надпись. Всего несколько иероглифов, смысл которых значим только для них двоих. Чжань думает, что даже если всё станет плохо, хорошо, что чернила под кожей навсегда останутся с ним. Ибо думает, что заставит его набить что-нибудь ещё. В этот раз — связанное с ним буквально и напрямую. Новая порция кофе — снова по стаканчикам старбакс, снова чистый американо, в этот раз сироп есть в обоих. Один карамельный, другой — мятный. Ван Ибо решил попробовать что-то новое, и как всегда, если его выбор был сделан без совета Чжаня, он об этом жалеет. Мята была бы хороша, наверное, просто с молоком, если бы ему вздумалось испытать такое новое «вкусовое извращение». Ибо делится этой мыслью вслух, ладонь Чжаня надежно спрятана в его кармане худи, он сжимает пальцы, забирается своими между, сжимает снова, делая глоток. Чжань согласно мычит, затем «включается», оторвав сонный взгляд от телефона: — Мятный пошел бы лучше с мокко, это когда кофе шоколадный. Или просто с горячим шоколадом, это почти классика, попробуешь в следующий раз. Хоть и сладко, но… ты иногда же любишь, чтобы сладко. Ибо нравится «следующий раз». За тонированным окном минивэна просыпается Пекин. Стряхивает с себя холод ночи, подставляется серым брюхом под лучи солнца, позволяя проникать им во все свои укромные местечки. Машина останавливается на красный. Вопреки заблюренным окнам, Ибо и Чжань синхронно съезжают по сиденью ниже, вытягивая ноги, кто как может. Ибо подхватывает правую Чжаня так, чтобы тот устроил ее поверх его ног. Теперь та упирается в дверцу и Чжань фырчит со смешком. Ибо нарочно громко вздыхает и говорит, что Чжань — богомол. Успевает продолжить, что рад, что не самка. Ведь та откусывает самцу голову после секса. — М-м… потому что богомолы — очень умные создания, Ван Ибо. Тебе иногда тоже стоит откусить голову. — Да за что? Сяо Чжань пожимает плечами, тянет «пока ещё не придумал, ради профилактики?», за что получает штык куда-то под рёбра. Красный свет сменяет зелёный. Минивэн трогается с места. Голос навигатора говорит, что до места назначения осталось три километра. «Следуйте прямо». х х х За полчаса до открытия галереи, один из кураторов выставки найдет синюю шапку на скамье центрального зала. Её унесут в картонную коробку для потерянных вещей, не особо надеясь, что кто-то за ней вернётся. С этого дня в Пекине станет на три градуса холоднее, и не станет теплее за всю осень.