миндальный воробей.

обсидиановые родинки. охристые веснушки. хёнджин в потрёпанных рваных джинсах и огромной толстовке несётся на скейте по неровным дорогам. болезненная худоба почти ломает кости, когда он спрыгивает с пыльной чёрной доски и берёт её в руку. на обратной стороне нарисованы ромашки, цветущие в сентябре, и наклеены цветные картинки. и если рисунок — дело изящно заломанных пальцев хёнджина, то наклейки — старание других маленьких царапанных лапок. феликс встречает его мертвенно-белым в огромном свитере, что пропах хёнджиновыми сигаретами, саморучно-порванных джинсах и с новым пластырем на пальце. в прочем, ничего необычного. сознание хвана, однако, каждый раз воспринимает этого потерянного котёнка, как в первый. на голове младшего пушистый беспорядок, что делает его ещё больше похожим на цыплёнка, точно выделяющиеся отпечатки солнца на давно пропавших щеках манят целовать их вновь и вновь. просыпается, почёсывая глаза, желание сломать феликсу кости. тот опережает старшего, вытягивая руки вперёд и прикрывая глаза. пол ломается грохотом упавшего скейтборда, а холодные кости согреваются в больших руках. — что на этот раз? — тихонько спрашивает хёнджин, зарываясь носом в яблочные волосы. — сейчас правда просто порезался. кто вообще придумал эти острые ножи? — младший втягивает запах сигарет и чистого белья. до встречи с хёнджином, тонкие руки украшали гнили порезами. после ласковых взглядов старшего, там расцвели ромашки. однако привычка осталась. только страдают теперь не запястья до локтя, а лишь пальцы, и то раз в неделю, если повезёт разбудить тревогу. запястья же теперь раскрашивал не феликс, а хёнджин. и не вязаной кровью, а бархатными поцелуями. решение прогуляться было принято в ту секунду, когда хван усадил младшего на комод и протянул едва ли белые кеды. все устают всё время быть чистыми. в одной руке древесный скейт, в другой молочные пальцы. улыбка вышивается на лицах крестиком. круглосуточный с уплывшей мигающей вывеской, где они берут пару бутылочек шоколадного молока, резиновую жвачку и пластиковых мишек с обещанием вкуса фруктов, становится давним другом. — я вчера закончил ту картину, — делится хёнджин, попутно протыкая коробку, сочащуюся шоколадной кровью. — которая улыбается мороженым или режет снегом? — с пластырями на четырёх пальцах открыть мармеладки не получается, и с отчаянным вздохом феликс бросает эту затею, как игру на пианино. — и ту и другую, настроение сказало «привет». поэтому я даже дорисовал ту, с которой месяц бегал. — хёнджин со смешком забирает пакетик из рук младшего и через секунду протягивает обратно уже открытым. затем достаёт клубничный телефон и показывает два фото с законченными чувствами. — вау, они удивительны! — ли даже лимонного медведя выбрасывает, — а месячная? уверен, она врежется в сердце, раз ты так долго вкладывал в неё свои чувства. — а об этом узнаешь чуть позже. — он щёлкает по карамельному носу и они наконец доходят до дома хёнджина. вот только на третьем этаже не останавливаются, а дальше по выцветшим лестницам приходят на крышу. усаживаются как есть, хёнджин на пыль от звёзд, а феликс на хёнджина. пока один, подняв голову, слепнет от черничного йогурта с кокосовой стружкой, другой наслаждается блеском в шоколадных ониксах, впитывающих ветер. на часах 23:58, 14 сентября. оставив поцелуй на покусанных губах, хван разрывает крепкую хватку на талии младшего и просит подождать пару минут, пока сам убегает с крыши. феликс думает, что раз убежал по лестнице, а не по воздуху, значит будить тревогу, чтобы она выедала кошмаром глаза, не нужно. когда хёнджин появляется с холстом, на крыше наступает 15 сентября. — месячная картина. я долго думал, как её нарисовать, путался в чувствах, не понимая, как показать то, что рвёт мои рёбра, но вчера после твоего сообщения — «хёнджин, я наверное никогда и в половину не был таким светлым, как ты, но это не мешает мне чувствовать к тебе что-то очень светлое». — я вдруг понял, как это показать, — он протягивает младшему картину, — не понимаю, как объяснить, но этот цветок ромашки в наших руках стал таким особенным, будто.. — описывал нас с тобой? по нему ползают жуки и по нему же гадают на любовь. — глаза младшего были в полной готовности лить соль. — да! и ты в моих глазах такой же. хрупкий и очень-очень светлый. и чувствую я к тебе такое же светлое-светлое. и так много всего. у меня внутри все органы в узлы заворачиваются, когда я о тебе думаю, — белый цвет поверх картины прекрасно это отражает, а у младшего узлы уже не знают, куда дальше путаться, — и, кстати, я готов ругать тебя за принижение себя во вчерашнем сообщении. — это не я. чёрный уголёк в голове разгорелся. без тебя потушить его я не смог. — тон младшего стал таким виноватым, будто он посмел считать с кем-то другим звёзды. сознание тянет руки к тревоге. — кроха, ты только не думай, что я на тебя злюсь, хорошо? однажды я заставлю тебя понять, насколько ты чудесный, — под взором горячих рук, обвивших талию, сознание побоялось жечь паранойю и боязливо спряталось в комфорте, укладываясь поудобнее. — с днём рождения, звёздочка. — он дарит тёплый поцелуй, притягивая чужие кости ближе к своим. феликс доверчиво льнёт ближе, придавая арахисовому поцелую нотку ванили. — спасибо, джинни. это невероятно прекрасная картина. и чувствую я к тебе тоже самое. у меня рёбра ломаются внутри, а сознание спать с тобой ложится. рассвет горит лимонным медведем и тянется, как черничная жвачка. больные кости прижимают ближе бледную куклу. миндальный воробей возвращается домой.