да воскреси то,

чонгук едва разлепляет глаза часов в шесть утра. сердце гоняет кровь по кругам кровообращения спешно, заполошно, так, словно он вынырнул из объятий кошмара. но чонгук — не помнит. у него на языке какой-то мерзкий травяной привкус — настойка, которую они вчера гасили с тэхеном и сокджином, первый из названных — храпит в подушку, распластавшись по всей поверхности одноместной кровати длинными конечностями. солнце едва облизывает верхушку шкафа, потому что рассветы наступают все позже и позже, а на столе лежит, белеет бумажный квадрат. чонгук сразу знает, что это и от кого, а потому читает не сразу — только когда раздражение, проснувшееся гораздо раньше, чем он, стихает. опустошение не восполняет гудящая с похмелья голова, оно лишь множится на нацарапанное и до сочащегося из чонгука яда идеальное и вылизанное пером: «не явишься ко мне и сегодня — будешь драить туалеты зубной щеткой и без магии ближайший месяц». сгорает бумажка в руках сразу же после прочтения: архимаг явно знал толк в издевках, если избрал такой способ уничтожения улик. — да что этому уебку тупоголовому от меня вечно нужно, — чонгук со злости пинает колесо отремонтированного электрокара, который — один из немногих — работал без магии. — говна кусок, боже, не-на-ви-жу! ослепите меня или порвите барабанные перепонки, блядь. рухлядь, по скромному мнению чонгука, отзывается жалобным стоном деталей, а ноге — хоть бы хны. но хосоку лучше об этом не говорить — не все его работы были шедевром, хотя абсолютно всех механик любил больше жизни. это чонгука и восхищало в хосоке, приводя в недоумение. нет, ну как можно любить полнейшее дерьмо, когда есть лучше? а, стоп. кажется, он все-таки понял хосока. — ничего себе ты злой, — удивленно звучит хосок, выезжая из-под еще одного мусоровоза, который нашел непонятно где, а теперь пытается переделать в колдомобиль, чем это сооружение и было до рождения чонгука. — еще раз пнешь — пущу на запчасти. — прости, хоба, — истерично выдыхает чонгук, сжимая руки в кулаки и впиваясь короткими ногтями в мякоть, — есть у тебя железячка, о которую можно приложиться башкой хорошенько? я сейчас с ума сойду, если не разобьюсь в лепешку. — мне стоит спрашивать, что случилось? — хосок приподнимается на локтях, весь измазанный в машинном масле. отрицательное — из стороны в сторону — и перекошенная улыбка на губах являются ответом, который чонгук не в силах озвучить. иногда чон думает, что достаточно очевидный, чтобы просекли его неоднозначные пробежки к юнги то в подземелье, то в хоромы на территории академии, а потом вспоминает, что имеет дело с архимагом, для которого скрыть такие штуки — наверняка плевое дело. хосок протягивает ему единственный и уже початый косяк, который начал, когда залез под еще одну «малышку», но быстро затушил, когда понял, что между ним и его женщиной не должно быть посторонних. чонгук со вкусом затягивается, теряясь где-то между запчастей — как одна из, и думает: «а пошло оно все». чонгук драит туалеты весь следующий месяц, издевательски улыбаясь архимагу каждый раз, когда видит. гори оно все. льдисто-голубым, блядь, пламенем.