Не тот

      Брюнет в очередной раз заходится сухим кашлем, привычно прикрывая рот рукой, на внутренней стороне которой остаётся красный след и... Странные и такие надоедливые лепестки неизвестного цветка, цвет которых колеблется от голубого к светлому фиолетовому. Он снова вытирает сухие губы тыльной стороной ладони, скорее скаля зубы, чем улыбаясь. Он знает эту болезнь. Знает, как вылечить её. Но его волшебного исцеления можно и не ждать.       Потому что он знал, что человек не просто не ответит взаимностью — не взглянет в его сторону.

«—Мне нравится голубой. Это один из тех цветов, которые несут самые разнообразные значения. Например, кто-то скажет, что это цвет спокойствия и умиротворения, кто-то — свободы, радости, а некоторые вообще приписывают его к холоду, одиночеству и внутреннему поиску. Я и себя считаю голубым. Конечно, в психологическом плане, а не в том, о котором можно подумать ещё».

      Рюноске усмехнулся. И угораздило же его... А ведь он всего лишь хотел его признания, но никак не любви.       Но делать нечего. Рассчитывать на некие тёплые чувства бессмысленно, учитывая что они чужды как Дазаю, так и Рюноске. Придётся доживать свой отрезок жизни с более усиленной порцией пользы.

***

      Мори был приятно удивлён, что за последние пару-тройку суток Рюноске сумел завершить не одно дело. Это шло во благо Мафии, а об остальном он не задумывался — Мафия — место разуму, а не чувствам и эмоциям.       Накахара же тоже был впечатлён такой внезапной продуктивностью, однако был более склонен к эмоциям, нежели его босс. Не сказать, что он переживал за своего коллегу, но тем не менее его тревожило ухудшающееся состояние здоровья не то от изнурительных заданий, не то от чего-либо ещё.       Или же ему нужен был объект для выплеска своих чувств.       Акутагава искренне (что очень странно) хотел помочь Мафии, которая даровала ему кров и пищу. Ценнее этого для него была только дорогая сестра, которая, несмотря на все предупреждения Рюноске, пошла за ним в это трепещущее и ненасытное пламя. У неё была возможность остаться в стороне, стать домохозяйкой, но она не желала расставаться с братом, а потому, стиснув зубы от очередного колкого удара, продолжала находится в Портовой Мафии. А ведь ей, как человеку без сверхспособностей, было очень и очень тяжко. Сначала постоянные тренировки, затем трудновыполнимые задания, ранения, потери. Именно поэтому Акутагава хочет обеспечить своей сестре хотя бы после своей кончины долгую жизнь, в которой она больше не будет отказывать себе в чём-либо и урезать всё, что только можно.       — Ты-ы... Не з-заболел? — Отстранённо поинтересовался Чуя, но тут же поспешил оправдаться: — Ты не подумай!..       — Я в порядке. — Нет, он не в порядке. Его горло разрывает от кашля, а лепестки щекочут его, изнуряя и раздражая лишь сильнее. Какая может быть речь о «всё в порядке»? — Просто немного переусердствовал.       Голубые глаза округлились. Переусердствовал? Акутагава знает такое слово? Как он мог переусердствовать, когда всё сделано точно по плану? Нет, он определённо чего-то недоговаривает.       — Брат, пошли домой. — Как можно ласковее попросила Гин, не приближаясь к Рюноске ближе, чем на десять сантиметров. Он терпеть не мог близкий контакт.       — Ты иди, а у меня ещё поручение есть. — Он едва заметно протягивает свою руку в сторону сестры, и их указательные пальцы сплетаются между собой на одну долю секунды. Подумать только, всего лишь мгновение, а столько чувств этот жест вызвал в Гин, что она едва не прослезилась. Он никогда так не делал, а значит, случилось нечто ужасное.       Но она побоялась спросить, думая, что он расскажет ей обо всём в своё время.       — Тогда... Я пойду с то...       — Нет. — Мягко отрезал он, чуть сильнее цепляясь за прикосновение своей последней родственной души. Он и предположить не смел, что прикосновения — это так приятно. Вызывает приятную дрожь в теле. — Завари мне пожалуйста чай с вареньем.       — Смородиновым? — Тихо спросила девушка, опуская лицо. Она знала, что он любит именно эту ягоду за её простоту и распространённость, к тому же в их детстве она была единственным лакомством, за которое ещё надо было побороться, но всё же пыталась как можно дольше удержать этот одновременно короткий и безумно медленный миг, когда они, наконец, могут почувствовать тепло друг друга. Пусть и на кончиках пальцев.       — Смородиновым. — Кивнул тот и начал первым отстраняться. Сперва Гин жадно пыталась ухватиться за него, но после отдёрнула себя. Нет... Он не любит прикосновения...       Уголок губ Акутагавы дрогнул в неком подобии улыбки. Улыбки для Гин. Для Рюноске же это были почти тщетные попытки сдержать свой необузданный кашель кровью и лепестками. Чёрт бы побрал этого Дазая и... Всю эту никчёмную любовь!       Он ушёл быстро, не подавая виду, что вот-вот сломается. Если Гин ещё могла поверить в его банальность, то Чуя сразу понял — скрывает он что-то. Но брюнету остаётся только надеяться, что он не расскажет об этом Гин и не последует за ним.       За последние тройку дней, в каждый из которых болезнь прогрессировала с завидной скоростью, Акутагава понял, что осталось ему самую малость. И сегодня наверняка его последний день. Если он вернётся домой, то не сможет больше скрывать этой постыдной болезни. Он не станет склоняться перед чарами любви. Даже на краю пропасти, стоя на одной ноге, он будет продолжать бороться. В противном случае избавит себя от этого несмываемого позора.       Ветер задувает в его открытый ворот, колышет светлые концы его волос. Он всё так же держит руки в карманах чёрного пальто, держа веки слегка закрытыми. Встречать закат на окраине Йокогамы стало для него некоторой традицией. Слишком уж красиво. Странно, что раньше он не замечал подобного.       Хах... Ещё один признак приближающейся смерти.       Он делает ещё шаг, и камни падают с обрыва вниз, глухо стуча, ударяясь о выступы. Ветер поддразнивает его, качая его тело то к обрыву, то назад, будто говоря: «Ещё есть время передумать». Но Рюноске уже решился. И решился окончательно. И больше никто и ничто не остановит его.       Даже сестра.       Идиллию нарушает шорох позади, и брюнет раздражённо и неохотно поворачивается на звук. Метрах в семи из кустов выпрыгивает неопознанный зверь, который превратился в человека.       «Тц, даже здесь покоя не даёт».       — Что ты делаешь здесь, Тигр? — Рюноске обернулся всем корпусом. Кашель на время стих, что ему только на руку.       — Закатом пришёл любоваться. — Казалось, он совершенно не хотел отвечать, но всё же ответил. Будто выхода у него иного не было. — А ты? Ты тоже?       Акутагава молча кивнул, вновь оборачиваясь к закатному солнцу. Не хочется тратить последние минуты своей жизни на этого неудачника, тем более, чтобы тот видел его смерть, а потом насмехался, передал всё Дазаю, но выбора у него не было. Он покончит с этим в другом месте, а закат красивый именно здесь.       Накаджима встаёт по правую руку брюнета, вытаскивая из своей никчёмной причёски маленькие веточки и листочки. Краем глаза брюнет наблюдал за ним по причине того, что он попросту отвлекал его внимание. И одна деталь заставила его задуматься: правая рука Тигра была перевязана бинтами. Такими же, как у Дазая. Имеет ли это какое-то отношение к его семпаю, или же этот малец совсем страх потерял и попросту пришёл поиздеваться над мафиози?       И всё же Акутагава вновь обернулся к обрыву, позволяя последним в его жизни лучам солнца согреть его бледное лицо. Красивое, будто фарфоровое. Так думал Ацуши, глядя на своего неожиданного сторонника в любимом из занятий. Не сказать, что Ацуши привязался к Акутагаве за пару-тройку совместных миссий, но он заметил, что многие из черт его лица совершенно иначе воспринимаются им, нежели черты обычных прохожих.       Он отогнал эту мысль и тоже обратил внимание на то, за чем пришёл в такую даль.       Он стояли молча, каждый думал о своём. Такие разные: с тёмными волосами и светлыми, с глухим, будто старческим, голосом и звонким, как у соловья. И всё же были у них сходства. Тёмное прошлое, тернистый путь достижения всего того, что они имеют сейчас. И всё же Акутагава заслуживал признания Дазая больше него. Он делал вдвое больше, чем требовалось, а эта сирота, которая возникла из ниоткуда, так легко и просто получила всё то, чего брюнет добивался годами. За что, спрашивается?! Почему именно он?!       От переполняющей злости Акутагава повернул лицо вправо, с презрением очерчивая контур члена агенства. Такой противный, жалкий, ничтожный сопляк!       Ветер задрал кусочек рукава белой рубашки, а после, будто крюком, подцепил бинт, начиная разматывать его над обрывом. Накаджима начал суетиться и снова наматывать бинт на руку, но за это время брюнет успел остановить его, чтобы внимательнее рассмотреть то, что так упорно пытается спрятать его соперник.       На тыльной стороне ладони торчал зелёный стебелёк, который, судя по всему, обрезали совсем недавно. А рядом с ним лежал фиолетово-голубой лепесток, который уже через мгновение унёс ветер. Застыв в таком положении, где Акутагава держал руку Ацуши, прошла, казалось, целая вечность, хотя на деле всего минута, не более. Перед глазами Акутагавы поплыл густой туман, пальцы задрожали. За что, спрашивается?! Почему именно он?!       Накаджима выдернул свою руку, забинтовывая её обратно, попутно выкрикивая:       — Это болезнь! Дазай сказал, что она прогрессирует от не взаимной любви! Доволен?!       Брюнет вздрогнул. Он сосредоточил свой взгляд на светловолосом парне, щёки которого блестели от мокрых дорожек на них. Это... Делало больно...       — Ещё чуть-чуть и я умру! Можешь убить меня! Тогда ты точно получишь признание Дазая!       Он кричал громко, истошно, истерично. Это были последние его слова. Он не хотел жить с не взаимной любовью, а потому тоже предпочёл умереть, нежели чем страдать...       В горлу Акутагавы поступил внезапный кашель, а после, когда он в очередной раз прикрыл рот рукой, на ладони оказался маленький бутон гортензии с кроваво-красными пятнами. Взгляд Ацуши невольно упал сначала на этот цветок, затем на свою наполовину обнажённую ладонь, а в конце на Рюноске, который был потрясён не меньше Тигра.       Ярость, непонимание, отрицание смешались в нём в одну кучу, разрывая его тело, сердце, лёгкие на мелкие частицы и небрежно сшивая их воедино. Кашель начал утихать, а отросток на ладони Ацуши казался более безжизненным, чем во время своего первого появления на глазах брюнета.       От непонятных ему чувств Рюноске не сумел сдержать своего отчаянного крика:       — Ты?!