Чутьём и рассудком

Во рту опять сохнет, и Дик садится на постели, отпихивая пяткой сбившуюся комом простыню, тянется к столику. В кружку он уже не переливает, пьёт прямо из кувшина — вода прохладная, привкус лимонного сока почти неразличим, но проснувшееся обоняние отчётливо выцепляет слабый цитрусовый запах. Кончита, видимо, постаралась. Руки с трудом удерживают тяжёлый кувшин, начинают дрожать, и Дик со вздохом досады отставляет его. Слизывает с губ капли, откидывается на спину — рубашка липнет к коже, но менять не хочется, лень. Чуть отпустит, и тогда он кликнет слуг, скажет, чтобы принесли бадью для купания, а пока… пока внизу живота опять разгорается жар, в паху начинает томительно, сладко ныть. Рука сама тянется погладить, сжать восстающее естество, нырнуть под ткань панталон, но Дик удерживается. Уже не потому, что он так верит рассказам отца Маттео о греховном наследии демонов и Создателевом гневе… просто — легче толком не станет, он только распалит себя. Дома он уже привык, что дважды в год ему приходится проводить пару дней у себя в комнатах, сонным, безразличным ко всему. Старая Нэн готовила ему травяной отвар, чтобы унять лихорадку, умертвить плотские желания. И чтобы кто-то другой, из таких же, как Дик, не смог учуять его по запаху. Впрочем, такая предосторожность в Надоре не имела особой необходимости. Как было сказано в ветхом, рассыпающемся томе, который перед Диком, приходящим в себя после первой своей лихорадки, положила матушка и тут же удалилась, «отмеченными» могли рождаться лишь потомки Четверых, и появлялись они на свет раз в несколько поколений. Дик, всё ещё ошеломлённый, ослабевший, пытался расспросить, кто же был «отмеченным» в роду Скал до него, и кем был — омегой или альфой? Ответов Дик, разумеется, не получил. Всё связанное с Четверыми матушка считала порочным, грязным, и, хотя с наследием оставалось лишь смириться, она велела Дику как можно больше времени посвящать молитве, просить прощения у Создателя за свою греховную природу. И — уж конечно! — никогда не поддаваться навеваемым лихорадкой желаниям, а буде Дику встретится такой же несчастный, отмеченный демонским проклятием — бежать его как огня. Не то что бы Дику хотелось преступить этот запрет: книга слишком поразила его описаниями того, как омеги, ведомые инстинктом, теряли рассудок, в жару лихорадки отдаваясь злейшему врагу, случайно встреченному незнакомцу, а то и собственному слуге. Если же — избави Создатель! — ночь лихорадки несчастный проводил с альфой, итогом этой связи становился ребёнок, которого омеге предстояло выносить и произвести на свет в страшных муках. От этих рассказов у Дика мороз бежал по коже. О своей природе он старался вспоминать как можно реже — благо, нянюшкины травы избавляли его от страданий. Увы, приготовить отвар можно было лишь из только что срезанных — но, как рассудительно говорила Нэн, собирая своего молодого господина в дорогу, наверняка в столице найдутся лекарства и от такой напасти. Дик озаботился приобрести их как можно скорее — и в первый раз порадовался, что Алва распорядился снабжать его деньгами на прожитьё и не спрашивал отчёта. Крохотный стеклянный флакончик из морисской лавки стоил столько, на сколько в Надоре можно было месяц содержать двор. Дик надеялся, что за такую цену снадобье и впрямь окажется действенным. Однако с надорским средством оно сравниться не могло: отвар погружал в тяжёлую, тягучую дрёму, не оставляя ни мыслей, ни желаний, а морисские капли лишь остужали жар, не избавляя от него до конца. И теперь Дик вертелся на собственной кровати, запершись на ключ, пытаясь то потереться пахом о простыни, то, вздрагивая от стыда и предвкушения, упирался лопатками в кровать, приподнимая поясницу, и пробирался дрожащими пальцами между ягодиц, поглаживал там, где было скользко от влаги и горячо. Даже это толком не приносило облегчения, сладкие спазмы утихали ненадолго и возвращались вновь. Мысли путались, Дику то казалось, что он опять в Надоре, лежит с простудой, то перед ним рисовалась фигура его эра, сухощавая, стройная, в распахнутой на груди рубахе и узких кожаных штанах. Дик вздрагивал, постанывал в подушку, сжимая зубы, и надеялся, что охватившая тело тягучая истома — предвестница сна. Он заснёт и будет спать долго, долго, а когда проснётся — всё уже пройдёт. Вот только как уснуть в такой духоте? Открыть бы окно, но тогда потянет волной запахов: листва после дождя, влажная каменная крошка, конский пот, человеческий, не такой едкий и пряный, но ещё более тошный, цитрусы, жареное мясо, приторная сладость девичьих духов, и… и… Слишком много ошеломляющего, сшибающего с ног — и ненужного. Нужно совсем другое, солоновато-свежее, еле уловимо щекочущее ноздри. Здесь, в комнате, оно есть, но его так мало, им совершенно невозможно напиться. Дик сглатывает. Пальцы рассеянно трогают пылающий лоб. Надо найти, надо глотнуть, надышаться этим дразняще-опасным, влекущим, родным. Станет легче. Дик поднимается с кровати. Тело слушается неохотно, и, когда он давит на костяной шар, дверь сначала не поддаётся. Дик смотрит на неё озадаченно, пытается надавить ещё и лишь тогда замечает в скважине ключ. Он же заперся, верно. А для чего? Хотел побыть один? Прятался? От кого? Мысли рассыпаются, льются водой сквозь пальцы. Дик шагает в полумрак коридора, жадно втягивая воздух. Этот запах… да. Он совсем слабый, но он тут. Идти за ним. Дик куда-то сворачивает не раз и не два, спускается по лестнице. Ступням холодно на каменных ступенях. Ноги норовят запнуться, но рука цепко хватается за перила. Тёмная дверь, ровный, успокаивающий горьковато-древесный запах. Только бы не заперто… нет, хорошо. Внутри полумрак, синие шторы задёрнуты. Здесь. Здесь. Пряным, влекущим запахом пропитаны стены, портьеры, спинка кресла, столешница и книги на ней — Дик медленно ведёт пальцами вдоль твёрдых шершавых корешков. Не хватает, всё равно не хватает, так хочется ещё прикоснуться, вжаться лицом. Что-то мягкое льнёт к босым ногам, щекотно поглаживает. Дик опускается коленями, ладони тонут в густом тёмном меху, он пахнет… ох, пахнет так, что внизу живота вновь узлом завязывается сладкая тяжесть, но дышать становится легко-легко. Дик падает грудью, разбрасывая руки, вжимаясь щекой в густой ворс, ведёт ладонью, пропуская меж пальцев: зарыться бы в него, укутаться. По влажной спине пробегает дрожь, Дик через силу подтягивает к животу колени. Запах, обволакивающий ноздри и глотку, горчит, что-то ноет, ноет внутри и никак не угомонится. Губы горячие, в горле сухо, но воды нет, и сил нет подняться, идти куда-то за ней. Уж лучше здесь. Здесь пахнет, и мягко, здесь ему легче хоть ненамного… Ещё не открыв глаза, он чувствует тепло боком, плечом, голой шеей. Он всё так же лежит на полу, мех щекочет щёку, лезет в нос, но лёгкая ткань укрывает до подбородка, а рядом кто-то ровно, размеренно дышит. И у этого кого-то именно тот запах, который так будоражит Дика, и теперь это уже не слабый след, осевший на ворсе, на дереве, на камнях, нет, это настоящее, живое, и Дик поворачивается — уткнуться, обнять, прижать к себе и не выпускать. Ладони скользят по спине, прикрытой плотным бархатом, висок касается тёплой кожи — Дик вздрагивает всем телом и слышит хрипловатый смешок: — Отдохнули, юноша? В таком случае рекомендую вам подняться к себе и освободить мой кабинет. Я намерен для разнообразия уделить немного внимания дворцовым делам. Дик распахивает глаза. Перед ним — гладкая белая кожа в расшитом вороте, едва заметно приподнимающийся и опадающий кадык, синяя венка, спускающаяся к ключице. Наверное, если дотронуться, почувствуешь ток крови. Воодушевлённый этой мыслью, Дик подаётся ближе, хочет поднести пальцы, а вместо этого вжимается переносицей, втягивая терпкий запах. Чужие, сладковато-тягучие ароматы сбивают с толку, мешают прочувствовать до конца — но как же хорошо. Эр не отстраняется, не отталкивает. Он лежит всё так же расслабленно, но Дик чует, как учащается дыхание эра, как быстрее бьётся сердце, как в запахе здорового, спокойного, чуть сонного мужчины рождаются новые, пряно-тяжёлые нотки. — Альфа, — бормочет Дик, касаясь шеи губами, — вы альфа, а я… — А вы, юноша, надо полагать, приняли тинктуру, которая не слишком подходит вашему организму, — Рокэ приподнимается на локте, слегка отодвигаясь. — Это не страшно, но в следующий раз стоит сменить состав. Если желаете, могу порекомендовать сведущего аптекаря. От сухого деловитого тона в голове у Дика немного проясняется. Он морщится, трёт костяшками лоб. — А что… что вы тут делаете? — У себя в кабинете? — Рокэ поднимает брови. — Нет, я имею в виду, вы же… — Я вернулся из дворца и обнаружил вас на полу посреди комнаты. Можно было бы предположить, что вам дурно, но обоняние подсказало мне иное, — к лицу Дика приливает волна жара. — Я решил подождать, пока вы проснётесь. — И поэтому вы… — Дик хмурится, теребит край покрывала. — В вашем состоянии опасно терять тепло. К тому же вы вели себя беспокойно. — Беспокойно? — Дик резко садится, и его ведёт, кабаньи головы на стене заваливаются назад вместе со стеной. Глаза приходится прикрыть, Дик чувствует, как на лбу выступает испарина, и плечо упирается в твёрдую ладонь, придерживающую, помогающую усидеть. — Вы хотите сказать… я позволил себе… Перед сомкнутыми веками проплывают мутные, смазанные картинки: вот он раскинулся на постели у себя в комнате, изнемогающий, потерявший стыд, вот он идёт куда-то по тёмному коридору, вот дёргает завязки штанов, сжимает налившееся кровью, пульсирующее естество… неужели при Рокэ? — Позволили себе ко мне приставать? — насмешливый голос выдёргивает его из бездны ужаса. — Нет. Вы метались во сне, звали меня, у вас был жар. Я решил, что королевские эдикты могут подождать и мне стоит проследить за вашим состоянием. Дик глубоко вдыхает, наконец открывает глаза, встречаясь со взглядом Рокэ, невозмутимым, ясным. — Прошу прощения за доставленные хлопоты, — сухо произносит Дик, прикидывая, сможет ли прямо сейчас встать, не держась за чужую руку. — Я пойду к себе. С вашего разрешения, монсеньор — я бы предпочёл пропустить завтрашнюю тренировку. Думаю, через день я уже буду в состоянии фехтовать. — Там видно будет. Как вы? — осведомляется эр, и Дик не спешит отвечать, пытается прислушаться к собственным ощущениям. Вроде бы всё не так уж плохо: пальцы ещё подрагивают, и в голову будто натолкали ваты, но тело уже не горит. Тяжесть в паху не ушла, но это что-то ровное, привычное, как бывает поутру. Не прежнее мучительное, выворачивающее желание, от которого хотелось скулить. Стоит Дику об этом подумать — и его будто иглой прошивает от паха к пояснице, он вздрагивает, закусывает губу, чтобы не застонать. Выпрямляет спину, вцепляясь пальцами в ворс, чувствуя, как что-то тёплое и липкое стекает по бедру, пачкая штаны — и взгляд выцепляет, как едва заметно вздрагивают ноздри Рокэ, как стекленеют синие глаза и сужаются зрачки. Пульс отдаётся куда-то в горло, трудно вдохнуть; один, два тяжёлых удара — Рокэ вновь смотрит осмысленно. — Юноша, — он с силой прочищает горло, — мне известно, что ваши собратья по вере любят разглагольствовать об усмирении плоти, но под моей крышей вам вовсе не обязательно этим заниматься. Давать вам сейчас ещё какие-то снадобья я не рискну, а вот пригласить сюда Марианну или кого-нибудь на ваш выбор — не составит труда. Дик мотает головой, придвигается ближе, почти касаясь лбом переносицы своего эра. — Не нужно Марианны, — голос сиплый, рваный, — нужно… — Спокойно, — раскрытая ладонь упирается ему в грудь. От ладони исходит жар, он прожигает Дика сквозь рубашку — или, может, то опять начинается лихорадка. — Я, как вы успели заметить, альфа — и я не могу гарантировать, что связь со мной останется для вас столь же необременительной, как с любой из столичных красавиц, если мы, чего доброго, увлечёмся и забудем о предосторожностях. Потом, меньше всего на свете мне хочется завтра выслушивать ваше «как вы смели?!» и прочее в том же духе. Тем более, на дуэль вы меня уже успели вызвать. Он говорит ещё что-то, но Дик не пытается разобрать суть слов, низкий мягкий голос обволакивает. Прижаться носом к шее, потереться, втягивая будоражащий и в то же время успокаивающий запах — так пахнет весенний ветер в горах, камни, омываемые рекой, приближающаяся гроза… Боль браслетом стискивает запястье — Дик шипит, вырывая руку, смотрит в лицо Рокэ, бледное, с горящими пятнами скул. На виске колотится жилка — потянуться бы, лизнуть кожу над ней… — Если, — слово наконец пробивается сквозь блаженную пустоту. — Если завтра вы не запрётесь в ближайшей эсператистской молельне, не помчитесь в Надор верхом на первой попавшейся кляче, если за ближайшие полгода не попытаетесь убить меня каким-нибудь особо глупым способом, если у вас ещё останется желание… Кабаньи головы вновь качаются, скользят куда-то вверх, на сей раз медленно. Под затылком у Дика что-то мягкое, покрывало опускается на грудь. Свечи гаснут. Дик закрывает глаза, чувствуя, как расслабляется всё тело, как его отпускает. Слабый звук шагов, шорох бумаги, негромкий стук — привычные звуки умиротворяют. Он ещё вздрагивает пару раз — но жар остался где-то далеко позади, нынешняя дрожь — как та, что приходит у грани сна, почти заставляя проснуться. «Если», — повторяет про себя Дик и накрепко смыкает ладонь, словно пытаясь удержать ускользающее слово в кулаке.