The northerner

      Чонгук никогда не мог допустить и мысли, что, окончив педагогический вуз с отличием, любовью потеряет волю, лицом к лицу столкнувшись с проблемой, чей смысл будет заключаться в отсутствии в нем железного стержня. Может, какой-никакой, но штифт имелся, однако, был легко сгибаемым, из металла мягкого.       Начиналось все сносно. Получив хорошие рекомендации после выпуска, он устроился в один из колледжей при университете по направлению истории и культурологии, где в студенчестве проходил практику. Приняли его тепло, знамо парнем он был толковым и трудолюбивым — зарекомендовал себя с хорошей стороны непременно с первых дней.       Хорошо ладя с подростками, ведя беседы с ними на одном языке, ведь и сам только-только оперился, возмужал, состоялся, мужчина не мог и предположить, что студенты посмеют не воспринять его в роли преподавателя всерьез.       Но те посмели, даже секундой ни усомнившись в своем решении. Мужчина хотел стать каждому из них надежным другом, убедить в спорном высказывании, что учебное заведение — второй дом, он взаправду смог полюбить отчего-то обиженных на весь белый свет подростков. За что коллеги и по сей день упрекают в излишней добросердечности и мягкости, мол, с такими только кнутом справляться, без всяких поощрений пряниками, пирожными и тортами. Относительно юный по учительским стандартам преподаватель, возразит: таких только баловать вкусностями всякими. И крупно ошибется!       Постоянный галдеж на лекциях, сбивающий с мысли забвенно увлеченного материалом Чонгука, со временем из дисперсного лепета превратился в перманентный гам. Как итог — полное неусвоение тем и выговоры в деканате. Горько было осознавать свою некомпетентность в нахождении подхода к разным типам личности. Но в глубине его души продолжала жалкой искрой трепыхаться надежда, что все-таки дело вовсе не в его лояльном отношение к и без того загруженным ученикам. Эта версия ему нравилась больше, нежели та, в которой он сам облажался.       Однако, чем дальше — тем хуже. За понимание и заботу равноценной монетой ему не платили. Били по нервам в секунду раз по двести. Страсть к преподаванию в нем угасала — он больше не видел своей жизни в передаче знаний из поколения в поколение. Учитель истории, узко специализирующийся на зарубежной, теперь ненавидел эту дисциплину всей своей широкой душой. Предпочитал так думать и костерил себя за неправильный выбор. Но ведь «ненавидеть» — значит «не видеть» совсем. Вычеркнуть, забыть, не возвращаться. А так уж вышло, что от любви к истории ему не избавиться вовек. Он сам — новая история. Его жизнь — новелла. Весь Мир — эпопея. Даже у разросшейся Драцены в его квартире есть своя небольшая повествовательная, которую ее хозяин никому не поведает — Чонгук, можно сказать, выкрал у неприкосновенного основания в их преподавательской комнате отдыха отросток, поставил холеную веточку в банку с водой, а сейчас та вымахала под его чутким руководством в небольших размеров пальму.       Он — творец, вершитель и создатель. От дела, которому Чонгук посвятил себя ему не деться в любом случае. Но можно ведь переиграть? Улучшить условия, в которых он вынужден заниматься творением и учением об этом творение.       Он признавал собственное поражение, каялся, принимал за внеочередное испытание, которое должен всеми правдами преодолеть, не споткнувшись и не рассыпавшись, должен был перелистнуть эту главу, начав писать новую.       Грешным делом, Чонгук сравнивал себя с другими — опытными и подкованными, представлял, как они дошли до своих мест, заработали авторитет. Но сравнение разрушает личность. Поэтому, с тяжелым сердцем и под сожалеющим взглядом опечаленного таким раскладом дел ректора, протягивал ему заявление по собственному. Тот был совсем этому не рад, но понимал, что для самого Чонгука так будет лучше, поэтому аккуратно выводил в соответствующей графе свою витиеватую подпись. Мужчине оставалось испытывать себя на прочность последнюю неделю.       Чонгук с совершенно поддельной вдумчивостью смотрит на группу, что курирует, прилагая максимум усилий и своей врожденной титанической выдержки, только бы глаза досадливо не закатить. Декан несколькими десятками минут ранее распорядился провести с студентами профилактические беседы — вот же происки империализма, — к чему мужчина со своей стороны подошел со всей присущей ему серьезностью. Вещая в несерьезные лица и умы своих подопечных. Бюджет колледжа не готов покрывать расходы за покупку новой интерактивной доски еще когда-либо в своей жизни. Это слишком бьет по карману. К сожалению, вышло так, что непоправимый — как выразился декан — урон казне, нанесла неугомонная парочка, находящаяся под его попечительством.       Мужчина без всякого энтузиазма — потому как тема эта стереотипна и заезжена, а что более важно, не так интересна, как история Франции в книгах Мерсье Луи-Себастьяна — плывет по правилам поведения в стенах суза и общежития, что к нему прилагается. Не забывая упомянуть совсем незаслуженный для себя выговор от руководства и премиальную убавку.       После он сам себе зачитывает лекцию, без былого воодушевления и погруженности, а когда до конца пары остается минут десять, с характерным хлопком захлопывает методическое пособие.       — Дорогие мои, хорошие, — обращался он с прощальной речью к притихшим в момент студентам, своим студентам, к любимому второму курсу, ради которого и в огонь, и в воду — не мог на раз вырвать из груди основную часть себя, заключающуюся в односторонней любви к этим монстрам. Те уже знали, чего добились абсолютно невыносимым поведением — выжили из стен колледжа одного из немногих преподавателей, которые относятся к ним, как к равным себе — дорогостоящее в наше время качество. Это повергло детей в стадный страх — они не осознавали рисков и последствий, не знали, к чему их несерьезность и наплевательство может привести. — Не посмею более мучить ни себя, ни вас, поэтому буду краток. — глаза нещадно жгло, не хватало для полного фиаско позорно пустить слезу на всеобщее обозрение. Его слушали и впервые в жизни он об этом жалел. Лучше бы и дальше галдели, не обращая внимания на тяжело дышащего куратора.       Чтобы успокоить давно изрешеченные нервы, мужчина принялся неровно расхаживать взад-вперед около своего рабочего стола, спустя какое-то время опираясь бедрами о его ребро.       — Должно быть вам давно известно, что несколькими днями ранее мной была составлена одна интереснейшая бумажка. Заявление об уходе. Работать с вами мне осталось максимум несколько пар рабочих дней. — берет себя в руки и сообщает горькую лично для себя весть. Голос предательски рвется, но ему жизненно необходимо надавить на чужую совесть. В крайнем случае на ее скудные остатки. — Мне пророчили блестящую преподавательскую карьеру, но, видимо, карты разложились иначе. Искать виноватых можно бесконечно долго, а я предпочту не винить ни вас, ни себя. Так будет поступить разумней с моей стороны, нежели таить обиду. Когда мы боремся с огнем пламенем, то все обгораем. Я старался стать огнетушителем, но обжегся. Прошу вас об одном — прекратить нашу негласную вражду досрочно. Давайте завершим этот разворот мнимым перемирием.       Слова вылетали изо рта с очень и очень большим трудом. Голос давал петуха, но он держался до самого конца.       — До понедельника, — нескладный перезвон голосов активистов, заставляет Чонгука расстроено тянуть уголки губ. От беспричинной радости. Как же он обожает своих детей, хоть те и выкачивают из него темно-красную квинтэссенцию телесной сущности трехлитровыми банками.       Донорство — дело благое. Но не в коем случае не бесконечно постоянное.       Он сопровождает таких взрослых, но все же слишком маленьких по его меркам, юнцов до гардеробной, запахивая подмерзших и поникших девчонок в полы своего объемного до неприличия кардигана и обнимая тех за плечи. Параллельно старчески наставляя уже не таких воодушевленных мальчишек, когда вполуха сечет разговор о предстоящей попойке. Он очень надеется, что, собираясь за одним столом, их целью будет не простое «напиться», а переосмысление жизни и своего к ней отношения. О себе в их головах он и не мечтает. Хотя был бы рад побывать там в положительном ключе — когда вспоминают добрым словом.       Если ты можешь сидеть в тишине, когда получаешь дурную весть; если спокойно сносишь все удары судьбы; если ты счастлив независимо от того, где ты есть, то, скорее всего, ты — не человек. Поэтому Чонгук, позиционируя себя ярким представителем хомо сапиенс, возвращаясь в свой личный кабинет, включает на телефоне сборник Шопена.       Впереди ждут целых два дня выходных и его совершенно не прельщает перспектива брать работу на дом — хотя бы где-то он должен чувствовать свою целостность и безопасность. Поэтому решает, что составит новые, а заодно проверит уже написанные тесты именно сейчас. Чонгук в очередной раз не следит за быстротечно бегущим временем, отрывая глаза от толстых книг, учебников и справочников, когда на город наносит теплые оттенки закат. Он массирует переносицу большим и указательным пальцами, складывая все свои принадлежности в холщовую сумку и накидывая на плечи плюшевое пальто. Мужчина мысленно составляет чек-лист на предстоящий приятный вечер, планирует зайти в пекарню около его жилого комплекса и прикупить булочек с какао, а после заняться просмотром «Обмен принцесс». Ему претит иное, более насыщенное впечатлениями и эмоциями времяпровождение пятницы. Он человек простой, с устоявшимися жизненными вкусами и прочие развлечения совершенно не его конек. На него много не нужно. И преподаватель старательно прикрывает глаза на вязкую сытость, не собираясь менять уклад жизни.       Своим мужчина считает исторические — и не только — романы в наполненном пенной водой джакузи, неторопливые прогулки по книжным магазинам и кофейням, выставкам и музеям, но не более.       В его «не более» также не входят всякие оборванцы, разбивающие лагерь на парадном входе в колледж и яростно спорящие с охраной. Рычащие и скалящиеся на все попытки согнать с насиженного и нагретого места.       На парне потертая у швов коричневая демисезонка не по размеру, под ней — тончайшая футболка, сшитая из марлевки, одноцветная, простая, на худощавых ножках-спичках складками топорщатся коротковатые, светло-голубые джинсы, перетянутые на осиной талии ремнем в пару оборотов, чей конец все равно небрежно болтался с левого бока. Ступни облачены в серые кроссовки, без всяких брендовых знаков, испачканные пылью и еще невесть чем.       Но, отчего-то, именно этот оборвыш приковывает к себе взгляд и внимание. И, скорее, виной всему огрубленная манера речи, лишенная всякого музыкального ударения и приятности восприятия, которая пытается натолкнуть историка на определенные выводы… Есть что-то отдаленно знакомое и вместе с тем чужое в его особенности разговора, и внешность чуть нетипичная. Мальчик островатый чертами лица и в общем вымотанный обстоятельствами. Разговор его хоть умело и замаскирован под сеульскую разновидность корейского, а все же есть что-то отталкивающее и наводящее на неприятное чувство обмана.       И когда судоку в его голове складывается правильно, то Чонгук мгновенно влетает в невидимую преграду на пути, стопорясь. И он старается бороться с невыносимой потребностью сковырнуть заложенность с ушей мизинцами. Частота чужого голоса доносится до перепонок, как если бы он сложил обе руки лодочками и прижал к ушам на манер морских раковин, слушая шум собственной крови, отскакивающей от стенок.       Диалект Пхеньяна?! Этот мальчишка северянин?! Беженец из Северной Кореи?! Чонгук смотрит на него, словно на восьмое чудо света. Они, разделенные плевыми четырьмя километрами — демилитаризованной зоной, живущие на одном полуострове и принадлежащие одной нации, но такие далекие друг от друга, совершенно разные по уровню жизни и, как вытекающее из предыдущего пункта, образу мышления. Отличающиеся внешностью и воспитанием, а все же один народ. И несмотря на натянутые отношения между правительствами, должны помогать друг-другу.       — Господин Хан, оставьте это дело мне! — спешит отвлечь охранника от беззащитного, рассеянного северянина Чонгук. Настроение: альтруист. Ему до свербящего сердца невыносимо тревожно наблюдать за тем, как этот человек пытается отстоять свое право на мирное, безболезненное существование даже в совершенно отличной от политики КНДР стране.       — Но, преподаватель Чон… — пытается протестовать задетый неуважительным отношением к собственной персоне со стороны паренька матерый дядька. Это он с северокорейцем такой переполненный бравадой. И даже не осмысляет, что за мальчишка — и откуда он — на голой земле застужается.       — Займите, пожалуйста, свой пост, я разберусь, — жестче, чем позволено, также без должного уважения к старшему поколению, но ситуация того действительно требовала. Иначе бы парню пришлось посетить ближайший полицейский участок, вследствие — установление личности, гражданства, и депортация.       Охранник, скрепя зубами и чувствуя жуткую неудовлетворенность из-за несостоявшегося конфликта, скрывается за дверьми колледжа.       Вообще, Чонгук никогда не отличался импульсивностью и быстротой принятия решений. Он подолгу анализировал заданные себе цели, вопросы, взвешивал все «за» и «против», и только после давал точный ответ. В данной ситуации жирную точку поставил личный интерес. Ну и временем достаточным он не располагал. Обстоятельства вынудили решать непромедлительно. Чашу весов перевесил сидящий на одной из их сторон исхудавший мальчик. Такой ужасно поглощенный страхом перед неизвестностью. Слепой, блохастый котенок.       — Спасибо. Может хотя бы вы подскажите, где здесь поблизости можно снять комнату на пару дней? Меня отправили сюда, но так ничего отдаленно напоминающего хостел я не смог обнаружить. Здесь все так отличается от моего прежнего места жительства, что я совсем не могу сориентироваться, — ломано начинает диалог, то и дело запинаясь, видя, как Чонгук выжидательно высматривает в нем что-то. И стоит историку представить отряхивающихся от нуждающегося в помощи, потерянного в неизвестности, озлобленных прохожих, с явно задранным кверху носом и самомнением, то жальче становится вдвойне. Хоть это и не то чувство, в котором нуждается северянин. А лишь в капле участливости.       — Конечно отличается, не в обиду сказано, но Пукхан отстала от Намхан в развитие на добрую половину столетия, — ляпает не подумав. Он привык разговаривать фактами, делая упор на прямолинейность — издержки профессии. В его «не более» по-прежнему не должны входить всякие оборванцы, но этот влетел с размаху и произвел оккупацию. Да и, как уже выяснилось, не оборванец он вовсе. — Чон Чонгук.       Он протягивает руку в приветственном жесте, за которую мальчишка с готовностью ухватывается двумя своими и, потрясывая ту мелко, склоняет голову в уважение. Такой воодушевленный новым знакомством.       — Ким Тэхен. Сильно заметно, да? Я намекаю на мою принадлежность северу, — очерчивает указательным пальцем свое лицо, будто имеет в виду лишь внешность, хотя говорит о себе в общем. И нельзя не подметить сомнение и дрожь в его низком голосе. Заметно боится последствий своего разоблачения. Поэтому старается сгладить углы, отвлекая.       — Для кого как. Мне — да. Мистер Хан же и вовсе не придал этому значения, — пожимает он легко плечами. Пока Тэхен глотает панический страх в оглушительных дозах. Этот Чонгук… не вызывает абсолютно никакого доверия. Что если и он захочет отобрать это маленькое и хрупкое счастье? А Тэхен его и рассмаковать не успеет. — Здесь куда больше необразованных людей, чем тебе могло показаться. Так что сильно не переживай об этом, — опять-таки очерчивает лицо, на манер жеста Тэхена, хотя говорит в общем значение.       — Так что там с хостелом, не направите? — улыбается обезоружено, принимая информацию и чуть переставая нервничать. Похоже этот, названный Чонгуком, не собирается доносить о нем. Во всяком случае пока…       — А что же с хостелом…? — постукивает по нижней губе в раздумьях. — Совсем не хочется тебя разочаровывать, Тэхен, но, кажется, координаты изначально были неверны. В таком случае я тебе плохой помощник. — Чонгук чувствует буквально, как замирает чужое сердце, а вместе с ним и мир. Мрет транспортный гул, естественный природный шум и даже грохот собственных разговоров с самим собой. Атмосферу сжирает смрадная тревога. Громкий треск швов, которыми скреплена чужая надежда на благоприятные условия в эту промозглую ночку сентября, беспокоит вовсе не меньше. Он слышит тихий обреченный вздох. Может даже немного злобный, но больше уставший. И, снова, Чонгук совсем не умеет принимать быстрых решений… — Ты мог бы скоротать эту ночь со мной, — зато умение быть неловким явно в избытке.       Насколько подозрительным может стать незнакомец, внезапно предлагающий провести ночь у него? Должно быть устрашающе сильно, раз уж Тэхена оттягивает невидимыми канатами назад, словно бы он обжег руку о раскаленную плиту и молниеносно отдернул пальцы. Или плененный невообразимой красотой дотронулся до ядовитого плюща, что умело маскировал себя под дивный, невиданный ранее цветок.       Мальчик стремглав подбирает свои худые пожитки с земли и уже собирается бежать прочь, куда глаза глядят, но лишь бы не оказаться в руках этого странного, на первый взгляд приличного человека. Чонгук своевременно предотвращает это, перехватывая того за руку. Его лицо отчего-то такое перепуганное и виноватое, оно так близко, что без труда можно рассмотреть через приоткрытые чуть губы блестящую на белоснежных зубах слюну. В расшатанном северянине шкала испуга начинает бегать вверх-вниз, вытесняя все здравое, поэтому те мерещатся акульей челюстью. Мужские грубоватые паучьи пальцы заточают хрупкое, такое нежное и детское запястье в плотное кольцо. Разница в размерах ощущается как никогда прежде контрастно. Некуда бежать. Широкими и большими руками Чонгук мог бы без видимых проблем опутать мужчину в несколько тугих оборотов, как удав свою зазевавшуюся добычу.       — Я предлагаю тебе условия. Сон, еда, светооснащение и водоотведение. Ничего более, никакого криминала, — грозным взглядом исподлобья Тэхен дает понять — не убедился. Совсем не доверяет. Должно быть слишком много на пути встречал двуличных людей, — открывался им за незнанием, что больно быть может, — которые наследили в его не очерненной душе своими грязными подошвами. Чонгук на каком-то отеческом уровне не способен оставить прекрасные мечты Тэхена на растерзание этой жестокой реальности. Мать Тереза в нем сегодня все никак не может присмиреть. — Насилием сексуального характера я не промышляю, но, если ты ищешь себе именно такого арендодателя… — подбирается с другой стороны…       — А вы всех себе встречных незнакомцев считаете потаскухами с заниженной социальной ответственностью?       …получается плохо.       — А тебя родители научили старшим хамить, или сам в себе эту поганую черту воспитал?       — Отец наставлял не растрачивать вежливость на тех, кто ее не достоин.       — Если бы только юношеский максимализм был человеком, то, без всяких сомнений, воплотился бы он в тебе. Чего такой колючий?       — Я не колючий. Просто подозрительный.       — «Не мы такие — жизнь такая». Да? — посмеивается мужчина. — Инстинкт самосохранения — это, конечно, хорошо, но всему нужно знать меру.       Тот же принцип распространяется на необъятное желание помогать. В этом они с Чонгуком похожи: оба ни за что не отступятся от своего. Только вот для поддержания людей в трудных жизненных ситуациях, особый повод и не нужен, это дело безвозмездное даже в какой-то мере, а на недоверие еще как требуются определенные причины.       И близко не представляя, каким образом снять с себя всякого рода подозрения — а их, скорее всего, немало к нему прицепилось, — Чонгук закусывает и облизывает губы, что не ускользает от взгляда колдовских глаз: таких чистых и манящих. Тэхен дергает кадыком, тот плавно опускается и поднимается обратно, привораживая мужчину. Фактурный мальчик. Такой поразительно завораживающий эффект на преподавателя могли произвести разве что только особенно удачные портреты нескольких исторических личностей. Но вряд ли ставить в один ряд персонажей с обширными послужными списками, и обыкновенного беженца, будет правильным. Однако до сего момента именно мужчины прошлого привлекали Чонгука, они были харизматичными и уникальными. Этот же мальчишка ничем не отличался от основной массы и был скорее не примечательным, чем цепляющим. Но все же смог изощренным стандартам угодить. Чонгук точно поплатится за свои дрянные мысли.       — Давай поступим вот как. Я предоставлю гарантию своим чистым помыслам, тогда-то тебе станет спокойней? — историк кивает своим дурным задумкам. — Вот, держи.       — Что это? — недоумение сминает Тэхена.       — Неплохой залог, правда? — на самом деле идея — абсурдней не придумаешь. Что сможет встать на пути Тэхена, если тот решит сбежать вместе с вверенными ему документами? Вероятно, ничего. — Взамен на твое доверие я временно вручаю тебе свое право называться личностью. Ведь человек без паспорта, по сути, никто. В чехле также остается мой пропуск в колледж, этого будет достаточно?       Тэхен царапает ногтями кожаную обложку документа. Она приятного песочного оттенка, прошитая по краям, с надписью: «Путешествовать — значит жить». Раз уж Чонгук стоит перед ним в полном здравии, значит следует данному утверждению. Парень открывает третью страницу, сверяется с фото, пару раз под снисходительным выражением мужчины виляя глазами от изображения к лицу. Он невольно соскальзывает взглядом к дате рождения. Чонгуку тридцать три и он, вероятно, видел динозавров. Тэхен в сравнение с ним — только-только научившийся держать в руках столовый прибор. Самому ему едва ли исполнилось двадцать шесть.       — Это точно ваш паспорт? Слишком уж постарели. — больше из вредности донимает мужчину Тэхен. Он все еще не может смириться со своей удачливостью. Все-таки мысль о горячей ванне звучит заманчивей.       — Язвительная колючка, — беззлобно вскидывает брови историк. Не чувствуя прежнего барьера, он осторожно, все еще боясь спугнуть, подходит, застегивая легкую осеннюю куртку, накинутую на мальчишеские плечи. Мужчина подтягивает ворот, чтобы края смогли сойтись, заботливо расправляя под коричневой демисезонкой флисовый шарф, и не специально защипывает молнией кожу чужого подбородка, который был опущен к груди в недоумении. Не ожидавший, Тэхен пораженно вскрикивает, растирая покрасневший участок. Чонгук посмеивается. Северянин похож на маньчжурского оленя-цветка — того, что в пятнышко. Историку однажды довелось видеть их небольшое стадо в естественной среде обитания. Особи шустро передвигались поперек автомагистрали, зачарованно останавливаясь и вглядываясь в окна автомобиля. Их глаза в свете фар мутно подсвечивались сине-зеленым, заглядывали в самую глубь души. Чонгуку тогда стало не по себе. В тот момент он четко осознавал, что у этих поцелованных богом тварей есть разум. Может, оттого, что сам мужчина замирал только тогда, когда нуждался в тщательном обдумывание чего-то?       — Как вас студенты всерьез воспринимают, ума не приложу. Преподаватель-сказочник. Не беспокойтесь, я большой мальчик. Сам завязываю сандалии и все дела.       — А никак не воспринимают, — горько вещает мужчина, отходя от мальчишки на шаг. — Тэхен, милый, я правда не хочу быть стариком, который раздает советы, сегодня мне это в тягость, но в мире больше добрых людей, чем ты думаешь. Нужно научиться открываться действительно достойным твоего внимания, начать можешь с меня.       Тэхен, по всей видимости, и вовсе не умеет принимать решений. Правильных, быстрых, обдуманных. Никаких. Потому как доверчиво следует за Чонгуком, чуть ли не руку в его ладонь вкладывая. Он вертит головой в разные стороны — запоминает дорогу, на случай непредвиденных ситуаций. Вообще, он считает всю свою жизнь одной большой непредвиденной ситуацией, как и происходящее сейчас вокруг. Хотя, что Тэхен, собственно, теряет, доверяясь очередному? Кроме, разумеется, веры в людей.       Квартира Чонгука — утонувшая в сладком персиковом цвете однушка, встречает внезапного гостя со всей своей гостеприимностью. И свежей прохладой. Возможно, так нужно заведенным растениям, расположившимся у изголовья кровати и на рабочем столе. А возможно и самому Чонгуку такая температура по душе. Вот только Тэхена заметно потряхивает.       Он замирает в узком коридоре, осматриваясь по сторонам и принюхиваясь. Кожа носа собирается складками. У каждого дома есть свой уникальный запах, различая который, в ту же самую минуту ты для себя решаешь: уйти или остаться. Тэхену не хочется уходить. Ведь, — как это забавно! — в квартире у сказочника пахнет корицей и сметанным кремом для синнабонов. Эта синергия запахов чертовски подходящая для Чонгука. Он — олицетворение и ассоциация этих ароматов.       — Чувствуй себя, как дома, — спиной Тэхен ощущает узлы суставов на чужих пальцах, которые нежно подталкивают его в спину. Ладонь мужчины обжигает горячечным теплом, оставляя в районе лопаток свой сияющий чистотой отпечаток. Тэхен, оглядываясь через плечо, косит миндалевидные глазища на сказочника, пока Чонгук, наступая на задники кроссовок, небрежно скидывает их, не удосуживаясь поставить на обувную полку. Северянин делает это за него — с детства приучен отцовскими стараниями к порядку буквально во всем, кроме головы.       Интерьер сказочной крепости прекрасен в своей простоте. Большую часть и без того незначительного пространства занимала двуспальная кровать с деревянным каркасом и, на первый взгляд безумно мягким матрацем. Высокое окно вдоль всей стены занавешивал легкий тюль. Он подпрыгивал к потолку, играючи демонстрируя выстроившимся напротив небоскребам спрятанного за собой сказочника. Словно был больше не в силах скрывать от мира столь замечательного и очаровательного мужчину, хотел выставить его напоказ всем-всем, похвалиться. Так казалось залюбовавшемуся Тэхену. Он не замечал наготы чужого торса — сказочник менял вязаный жилет и рубашку на домашнюю футболку, — для него это было неважно, не первостепенно. Чонгук жмурил глаза, обстрелянные проворными солнечными зайчиками, и цветуще улыбался, запрокидывая голову назад, купаясь в природном внимание к себе. Растянутую футболку, норовящую спасть с одного из округлых плеч он задержал на шее, не просовывая руки в рукава. Чонгук был хмельным — кружил голову и лишал рассудка. Он был другим. Из совсем иной жизни, кардинально отличной от обыденности Тэхена. Как глоток свежего воздуха.       Немного потоптавшись на месте, Тэхен проходит вглубь, утопая пальцами ног в ворсистом ковре с принтом игрушечных мишек. Ему здесь все в диковинку. Подобных буйств красок ему встречать не доводилось. Юг сам по себе такой солнечный, нежный, молочный, чего нельзя сказать о Севере, с которого цвет схлынул уже очень давно, отдаваясь на растерзание его отсутствию — белому и черному.       Тэхен усаживается в деревянное кресло, прижимая к груди свою дорожную сумку, словно бы та несла для него бесценную важность.

Так оно и было.

      В боковом кармане ютились документы Чонгука, вперемешку с шуршащими обертками от шоколадных конфет, от покупки которых он не удержался в поезде. Там же он хранил свидетельство о смерти отца, свои новые документы и семейную фотографию. В ней заключался весь смысл его жалкого существования. Его надежда и спасение. Его билет в лучшую жизнь.       Было бы куда это запрятать. Где бы скрыть от чужих глаз, что сейчас полируют с головы до пят. В идеале нужен был сейф, но это если бы Тэхен был уверен в кощунственных умыслах Чонгука. А тот создает вокруг себя видимость серьезного человека, может таковым и является. Первое впечатление по обыкновению своему обманчиво. И ой как оно кислит своей фальшивостью в момент полного раскрытия глаз. Это как выйти на свет после многих лет заточения в темной комнате. Зажмуриться от резанувших по роговицам противных лучей и подавить в себе желание захлопнуть дверь обратно изнутри, самостоятельно приковать себя к батарее — сделать выбор в пользу лжи, во благо собственной психеи. Всяко лучше, чем разбираться на части. Голова. Уши. Туловище. Две руки — десять пальцев. Две ноги. По пальцам аналогично. И вот ты внезапно находишь оторванную конечность — пропажу которой даже не заметил — в руках случайного проходимца. Поднимаешь на него глаза и брезгливым швырком получаешь свое обратно. А поднимать уже не хочется… Пришивать тоже…       Поэтому к Чонгуку доверия мало. Его, можно сказать, что нет вовсе. Отец научил Тэхена не только порядку, но и подозрительности…       Ким Йенсен не был плохим человеком, злым консерватором или безразличным опекуном. Его сердце было всего на всего серьезно опечаленно разлукой с женой. Жестокой, несправедливой, тягостной.       Злополучная война привела к расколу полуострова. Граница, которая пролегла между новообразовавшимися странами стала самой охраняемой в мире, и пересечь ее удавалось крайне редко. Это стало трагедией для сотен тысяч семей, живущих в Южной и Северной Кореях. Мать Тэхена была вынуждена остаться на противоположной своим мужу и сыну стороне…       Увидеться им все не удавалось. Правда, во время потепления в отношениях, страны позволяли родственникам кратковременные встречи. Чаще всего они приурочивались к большим праздникам. В основном такая возможность предоставлялась в преддверии дня освобождения от Японского господства и Чусока, когда традиционно вспоминают умерших. Однако, из сотен тысяч поданных заявок на встречу, случайно отбирали всего 15-20 тысяч. По закону подлости семья Ким ни в одну из них не попала. Из года в годы надежда стихала, истлевала, развивалась пеплом над их головами.       Отцу больше и не представится возможным такая радость. Прожив до старости и грезя воссоединением со своей ненаглядной Оби хотя бы на миг, он так и не дождался встречи, скончавшись годом ранее. Для Тэхена это стало настолько ударом, насколько же и сигналом, вынудившим биться до победного.       И вот теперь, усилиями множества людей, он здесь — хочет повидаться с уже наверняка не ждущей этого матерью. Она была прожженной оптимисткой, хотя у всего есть свойство заканчиваться. Тэхен не может и представить, как эти десятилетия отразились на ней. И отражаются ли до сих пор. Быть может та стала ворчливой старухой, испещренной паутиной морщин, где без труда застряла бы муха; губы ее посинели — приобрели фиолетовый оттенок. А может та не выдержала натиска горестей, ударов судьбы и уже встретилась с Йенсеном, пройдя смертный одр, попав за противопоказанные жизни страдания в рай.       — Чего прячешь? — округлая коленка шоркает по грубой ткани джинс Тэхена, возвращая тому осознанность. Зрачки медленно сужаются и в их поле зрения попадает участливое лицо Чонгука.       — Бомбу замедленного действия, — ресницы сказочника трепещут в озадаченности со скоростью взмаха крыльев колибри. Он складывает налитые кровью губы идеальной по форме буквой «о».       — Террорист-смертник? — выгибает он левую бровь, подобно нарисованной детсадовцем птице — галочкой с полукруглыми концами. — Осуждаю. Я пацифист. — Чонгук кивает в подтверждение собственным словам. — Мне стоит доложить о тебе в соответствующие органы, пока еще есть вероятность не взлететь вместе с зданием на воздух?       Тэхен вжимается лопатками в ребристую спинку стула. Он сидит на белой меховой подстилки, а ощущение, что на иглах — острых до безумия. Они подначивают вспрыгнуть немедленно на ноги и унестись прочь из этой квартиры. Он прибывает в состояние низкого старта, бороздит ногтями подлокотники — его острые локти торчат с двух сторон от туловища, как расправленные вороньи крылья, пока без пяти минут бывший преподаватель истории понимает свой промах.       — Стоп! — возбужденно вскрикивает он, когда нервозность доплетает висельную петлю и непринужденно хомутает жилистую шею северянина — сопротивляться нет никакого объективного желания. — Я не буду о тебе доносить, можешь не беспокоиться об этом. Твой побег совершенно меня не касается. — пытается заверить Тэхена сказочник. От слова «сказка», в значение выдумки. А выдумки на то и существуют, чтобы в них не верить. Но вопреки всему иглы всасываются обратно в сидушку, ослабляя свою ассертивность. Тошнотворный комок, раздувший трахею, сглатывается, плавно скользя вниз по ее стенкам, больше не застревая и не напоминая о себе. Значение принимают только лишь встревоженно дрожащие зеницы мужчины перед ним. Такого открытого, словно единственная художественная книга на полках Тэхена, которую тот выучил на зубок. Каждая буковка ему знакома, каждая точка и запятая. Он читал ее с разными интонациями, поставляя голос к ролям. Бегло, вдумчиво. Всяко разно. Вот и с сказочником ощущение, будто вечность знаком.       Северянин кротко кивает, выщипывая волосинку на левом предплечье, чтобы отрезвить разум, отчего-то захмелевший. У Чонгука небось складывается ощущение, что он социально-неадаптированный. Но это не так. Тэхен просто самодостаточен, убежден в том, будто ему никто не нужен… А стоило бы кому-то, вопреки протестам, все же заглянуть к нему внутрь, покопаться там, прибраться, разобраться, приглядеться, настроить яркость. Жаль, что этим «кем-то» Чонгуку не стать. Он — пацифист. Против абсолютно любых видов насилия.       Между ними воцаряется молчание, неловкость. Так бывает, когда находишься в обществе незнакомых людей. Но им ведь дышать одним воздухом сутки.       — Ты голоден? — Тэхен очень голоден, в его рту за день и маковой росинки не побывало, чего уж говорить о существенном съестном. Но он не позволит себе злоупотреблять благосклонным отношением Чонгука, тот и без этого многим его сегодня одарил: своим, как минимум, вниманием. Поэтому ответ отрицательный. Скепсисом от сказочника тут же фонит в радиусе пары километров. Он возвышается над северянином, демонстрируя свое полное отсутствие веры в правдивость его слова. — Послушай меня сейчас внимательно, а после еще раз ответь на мой вопрос. — мужчина сгоняет кожу к переносице, на ней образуются мелкие складки, словно бы тот был шарпеем. — Я пригласил тебя к себе не для того, чтобы шпынять за любое действие, просьбу, особенно, если это естественные потребности, присущие абсолютно каждому: сон, еда, вода. Раз уж ты временно выступаешь в роли моего гостя, значит именно я несу за тебя ответственность. Все лучшее — тебе. Все мое — твое. Не нужно стесняться и стыдиться, по сути, себя. Так скажи мне теперь честно. Хочешь ли ты есть? Имей в виду, правильный ответ я знаю.       Он не дает времени на раздумья, здесь все односложно: нет или да. Поэтому Тэхен, чтобы не расстраивать ни Чонгука, ни себя, отвечает прямо противоположно предыдущему — положительно.       Ужинают нанменом, а на десерт — синнабоны с горячим банановым чаем. Тэхен еле сдерживает себя от того, чтобы глотать не пережевывая, крупными кусками, да побольше за раз. Ему думается, что ничего лучше в своей жизни он не пробовал. В период дефицита и соль покажется сладкой.       Свет от проектора, подключенного к смарт-приставке и транслирующего пародию на голливудскую криминальную драму 1940-х годов — фильм, жанра «нуар», — тускло подсвечивает комнату пессимизмом, разочарованием и цинизмом. Тени от предметов интерьера причудливо вьются — танцуют ритуальные танцы, нагоняя больше мрачной атмосферы. Особенно вычурна не бесславная Драцена.       Тэхен приторно хлопает ресницами, силясь не потерять нить повествования. Он зябко потирает лодыжки друг о друга, растопыривает пальцы на ногах, юрко пряча ступни под плюшевым пледом. Горячая еда, приятный рецепторам воздух, компания в лице заботливого сказочника, сама интонация, атмосфера, которая складывалась из этой истории — сморили его, функционирующего на чистом адреналине.       Гормон, формирующий реакцию «бей или беги», вытеснил из головы все сомнения. Его координатор — шальной мужчина «с изюминкой», без устали излучал потоки пофигизма: когда насвистывал себе под нос народные песни севера; когда без особого сожаления отстегивал половину дохода от своего «бизнеса» давно знакомому пограничнику, а тот же в свою очередь дробил пятьдесят процентов еще на двое. Этот нелегал создавал впечатление человека, которому провернуть подобное — как стакан воды утром выпить. Словно бы ничем более в жизни он и не занимался, кроме как прыгал туда и обратно. Но ведь и Рем скакал через померий, да голову расшиб о камень в результате. Оттого, наверное, когда мужчина провожал удаляющийся вагон с северянином взглядом, уголки рта его были опущены вниз. А напутственная частичка безразличия передалась Тэхену воздушно-капельным, раз уж он безмятежно принял еду из чужих рук.       Парень, зажав покрасневшие то ли от холода, то ли от нервов ладони бедрами, украдкой следил за работающим Чонгуком. За тем, как тот разминает спину, вытянувшись стрункой вверх, как грызет конец шариковой ручки и ей же размашисто черкает в ежедневнике, как растирает переносицу, зудящую от душек очков. И как не одергивает Тэхена за слишком пристальное наблюдение, хотя прекрасно знает, что тот от него глаз отвести не может. Не хочет. А еще не волнует северянина расспросами о семье и намеками, будто гость засиделся, хотя прекрасно знает, что Тэхен ждет. Не хочет. Но ждет. Вот уже трое суток ждет, когда Чонгуку наскучит с ним возиться.       — Почему он поступил так?       Мужчина не сразу отвлекается от заполнения дневника с парами. Он весь в себе, в своих мыслях, мечтах; чисто привилегия сказочников — сочинять и жить в своих сочинениях. А после злиться на несоответствующую им реальность или на свой, далекий от Мэри Сью, архетип.       — Не понял тебя. Как «так»?       — Так… не соответствующе своему возрасту? — должно быть, профессия обязывает Чонгука знать ответы на все вопросы, поэтому Тэхен интересуется и хочет научиться понимать. Историк мельком изучает сцену фильма и возвращает все внимание северянину.       — Инфантилизация, — пожимает он обреченно плечами. — Во избежание революции искусственно затягивается момент наступления социальной зрелости. Это делается для того, чтобы превратить вершителя истории в безопасного ребенка. Поэтому люди часто говорят, думают, поступают должно человеку, присущему предыдущему возрастному этапу.       — То есть, исходя из твоей логики, я не зрел в развитии, раз для своих двадцати шести не совершил ничего глобального? — Тэхен подгребает под голову подушку, обнимая ту руками.       — Ну почему же сразу «ничего»? — Чонгуку определенно нравится их дискуссия. Она покрывается флером кокетства. — Ты пересек границу. Считай это своей личной маленькой революцией. А революция — есть коренной переворот в жизни. Именно за этим ты и сбежал. А значит изъявил желание бороться с инфантильностью.       — Скорее уж я — изменник Родине, чем революционер… Чонгук басовито смеется, спеша ответить.       — «Когда жизнь начинает казаться тяжелой, отважные не ложатся, принимая поражение; вместо этого они еще более полны решимости бороться за лучшее будущее». Люди эгоистичны, Тэхен. И это нормально, что каждый хочет откусить кусок послаще. — Чонгук берет его за руку, заставляя присесть на кровати. Убеждает в мятежности — что совсем не плохо, оказывая своим томным, размеренным голосом на разум северянина гипнотический эффект.       — Отвага — черта героев. А разве герой может быть эгоистом?       — Все могут, отчего же героям нельзя?       — Тогда значит, что ты — герой-эгоист?       — С какой стати мне быть исключением эгоистичной натуры? — Чонгук вздергивает брови. Тэхен судит о нем по одному лишь поступку. — Вот тебе пример. Один несведущий преподаватель истории строчит увольнительную, лишь бы больше не бороться за признание студентами. Перекладывает ответственность на чужие плечи, принимает проигрыш. Не желает самосовершенствоваться, ковать себе новый, прочный штырь. Кому от этого лучше, а кому хуже? Хуже, определенно, студентам и человеку, который придет на освободившееся место. Лучше и проще — одному лишь мне.       — Результатом эгоизма не может стать злоключение. «Горесть — это цена, которую мы платим за любовь». Корыстным людям не знакомо это чувство, они боготворить и ценить не умеют. Твои студенты — тупицы полнейшие, раз не понимают своего счастья и возможностей, которыми ты можешь их одарить. Этот стержень… — Тэхен легко-ощутимо дотрагивается до заполошного сердца сказочника, через преграду в виде ребер и плоти, а хотел бы напрямую: приласкать, успокоить, внушить веру. — …прочный. Он есть, и не ты его придумал. Просто иногда чужая токсичность прочнее. С этим трудно бороться. Больно. Невозможно. Знаешь, говорят, что не бывает плохих учителей…       — А еще говорят, что в семье не без урода. Иногда и в множественном числе. — Чонгук горько усмехается. Получается непроизвольно, и уж точно не для того, чтобы напроситься на комплимент.       — Уж кто-кто, но ты точно не урод. Глупость полнейшая! — Сказочник снова смеется, он сам по себе человек жизнерадостный и тактильный, только поэтому в порыве хватается ладонями за чужие широкие плечи, опасно наклоняясь корпусом назад, из-за чего северянину приходится придержать того за локти. Искренность слепит — Тэхен жмурится от удовольствия, пока чужие руки прытко перебираются на его горящие синим пламенем щеки. Непосильное желание запрятать сказочника внутри себя вьет из него веревки. Им так комфортен легкий флирт между собой.       — Что насчет тебя, маленький мятежник? Устал расплачиваться? Кого так сильно полюбил, что горевать нет больше мочи? — Чонгук очаровательно склоняет голову к плечу. Северянин укоризненно склабится. Любопытство не порок… — Да брось! Все тайное становится неврозом. Неужели не желаешь выговориться?       — Взгляни на время.       Чудно, на то ведь нет причин, но горячие ладони сказочника все еще обрамляли действительно уставшее лицо, где брови от чувственности заломились, а веки сами собой прикрылись, губы разомкнулись, для того, чтобы издать нервный выдох. И все эти жесты не могли остаться незамеченными, однако Чонгук продолжал свои бесхитростные поглаживания по скулам, а значит ему нравилось то, что представало взору.       — Всего пол первого, а мы делаем вид, что хотим спать.       — Какой же ты ненасытный касательно разговоров.       — Не только их. — Чонгук кричаще прихорашивает чужие растрепанные брови своими пальцами, распрямляя темные волосинки, задавая им направление. Он кончиком указательного дотрагивается до густых трепещущих ресниц, щипает уши, тоненькую кожицу шеи, и выглядит таким больно-зачарованным, когда, раздувая ноздри, носом таранит скулу задыхающегося северянина и слизывает с нее мурашки. А тот пытается сквозь плотно сомкнутые губы сделать вдох. Дурачок. Ну а Чонгуку просто лень фильтровать флирт. Он устал примерять над головой нимб.

За стремительность их некому карать.

      — Я не могу… — Тэхен отстраняет от себя затерявшегося в сказках рассказчика. Чонгук понимающе склоняет пик подбородка к плечу, собираясь прояснить только одно:       — Не можешь, или не хочешь? — он продолжает любовно накручивать на указательный палец чужие волосы. Ему принципиально знать. — Это разные вещи.       — Не могу. — честно отвечает ему северянин, сгребая на груди у Чонгука футболку. Так хочется, но колется. Колется сердце, ведь изначальная миссия не исполнена. — Вначале я должен разузнать, что с матерью. Найти ее.       Интонацией Тэхен дает понять, что не отказывается от Чонгука. Им безусловно будет хорошо вместе, однако, границу он пересекал не ради сказочника, но ради той, кого шансы отыскать в городе миллионнике равносильны поиску иглы в стоге сена.       — Тебе удалось найти хоть что-нибудь? — обеспокоенный печальным видом северянина, интересуется сказочник. Он проникся историей жизни Тэхена, переживая о ее исходе. Как отреагирует Тэхен, если в реальности все окажется совсем не так, как ему хотелось бы? Как теперь хочется и самому Чонгуку. К кому тот сможет прийти за утешением? Доверится ли сказочнику настолько?       — У меня был только адрес. Но по нему давно живут другие люди, не слышащие о некой Ким Оби даже в своих снах.       — Ты, главное, не опускай руки. — Чонгук обнимает его крепкую шею, прикладываясь щекой к щеке и успокаивающе раскачиваясь из стороны в сторону. Убаюкивает. — Даже… — важно, чтобы Тэхен был готов и к самому нелицеприятному. — Даже если твоей матери уже нет в живых, ты должен найти ее. Ради себя самого.       Упасть — не беда, беда — не подняться. Чонгук подстелет северянину под спину перин.       — Как ты смотришь на то, чтобы обратиться в миграционную службу с намерением отыскать родственника?       — Ничуть не умоляю их возможностей, но для собственного успокоения я бы пока не рисковал прибегать к помощи государственных органов.       — Я могу подать заявление от своего имени, но тогда процент того, что Оби ответит разрешением на наш запрос сократится в разы. Твое имя в строке заявителя разрешило бы все ее сомнения по этому поводу.       Тэхен решительно обхватывает ладонь сказочника, поднося ее к своим губам. Он никогда не верил в астрологию, натальные карты и гороскопы, но уверен — их встреча с Чонгуком точно была предрешена звездами. Иначе их тягу друг к другу не объясняет ни здравый смысл, ни логика.       — Не представляю, как и чем буду рассчитываться с тобой.       Чонгуку не нужно ровным счетом ничего материального. Он не хочет коротких разговоров о красящих долг платежах. Ему бы знать, почему Тэхен накануне вечером беззвучно плакал в подушку. Он был бы счастлив услышать, откуда у северянина шрам в форме Гренландии на левом бедре и почему тот не любит мороженное.       — Натурой.       — Сдалось тебе мое тощее тело, — Тэхен на самом деле был бы рад кому-то сдаться. Ведь ему тоже интересно, почему Чонгук так любит детей, отчего носит очки и как так вышло, что — Боги! — мужчине не нравятся драже.       — Не сомневайся в этом. Еще как сдалось. Сдалось в тот самый момент, как ты назвал меня стариком! — Тэхен смеется. Он совсем позабыл, что Чонгук, в самом-то деле, старше него самого.       — После именно ты обозвал меня язвой!       — Но ты был тем, кто обвинил меня в харассменте.       Все кокетство и эфемерный флирт рассеиваются на мелкие частицы. От них не остается и следа. Они обмениваются любезностями, а совсем недавно состоявшееся знакомство обрастает обстоятельствами, которых в действительности не было и быть ни в коем разе не могло. Сказкам свойственно затягивать в свой мир с головой. Сказочникам в себя и с головой, и с душой, и с сердцем. Тэхен же поселится в Чонгуке надолго и основательно, помогая писать эпопею их совместной жизни, где суждено быть лишь хорошему концу.