Под драконьей чешуей

Не было ничего чудесней соленого морского ветра, ласкающего лицо рваными порывами, когда он рассекал воздух на Караксесе. Ничего не могло сравниться с добротным кубком Арборского золотого вина, смакующегося на самом кончике языка, а затем растекающегося сладкой крепленой патокой в горло. Вряд ли что-то могло соперничать даже с бешеным сердцебиением и вкусом победы над очередным врагом: будь то обычный пьяница у борделя или рыцарь, решивший, что ему позволено выиграть на турнире у младшего брата короля. Но все это меркло на ее фоне. Все детство и юность Деймона окружали сребровласые Таргариены, и лишь у нее одной волосы отдавали дивным перламутром, собранным в тихих бухтах Узкого моря. Рейнира была самим сердцем их рода, ценнейшим достоянием королевской семьи, но этого, казалось, не замечал почти никто. Ее любили и лелеяли, как хрупкую мраморную статую, которая того и гляди рассыплется сотнями осколков, стоит кому-то впустить промозглый сквозняк в ее покои. Каждое надорванное предостережение, каждое напоминание ей о долге ковали звенья тонкой изящной цепи, привязывающей ее к месту, на которое укажет Корона. Но этого, к несчастью, тоже никто не видел. Никто, кроме Деймона. Уж он-то видел и знал, что в ее груди отбивает литыми ударами наковальня, сливаясь в такт с сердцебиением Сиракс, а по венам течет чистый огонь, не меньше. Иначе как — безлунными ночами, между скрипом половиц и треском поленьев в камине — она могла прокрадываться к нему, позволяя разжигать собственное пепелище сильнее, позволяя насыщаться ее огнивом, застывшим под кожей. Возможно, она знала, что он единственный, от чьего зоркого взгляда скрыться не удастся, оттого и позволяла себе сбрасывать верный прилежный образ в его компании, взбираясь на плетеное кресло у камина, дабы рассказать очередные байки, витающие в дворцовых стенах. Он любил, когда этими ночами она ему читала: об Эйгоне Завоевателе и его сестрах, о древних городах Эссоса и обугленных руинах Валирии. Может, дело было в том, что в перерывах на попытку перевести дыхание она бесстрашно поднимала на него глаза, будто знала все его мысли и саму сущность мужчины даже лучше его самого. Деймона пробирал этот взгляд, потому что она была единственной, кто не боялся его. Никто не заслуживал вести Семь Королевств к дальнейшему процветанию больше, чем она. Вероятно, даже он сам. Деймон уже и запамятовал, когда впервые осознал, что в нем есть место обжигающе нелестным мыслям о ком-то, кроме бордельских шлюх. Он мог бы поспорить, что не любил ни мать, ни отца, ни брата. Но наблюдая за взрослением племянницы, мужчина смутно понимал, что не любить девчонку, догоняющую его на своем крылатом чудище, кидающую в него камни и корчащую рожицы, совершенно неприсуще ее статусу принцессы, — было невозможно. Мужчина солгал бы, сказав, что не помнит день, когда он внезапно осознал: Рейнира повзрослела. С острым взглядом светлых глаз, отчего-то вызывающих неприятную сухость во рту, плавными движениями, лишь отдаленно напоминающими прежние мальчишескую резкость и угловатость, с изгибом мягких губ и изящных запястий. Он любил ее запястья. Наверное, больше, чем что-либо еще на ее аккуратном юном теле. Деймон помнил тот день, ведь, прибыв после очередного изнуряющего похода, куда его направил братец, он вдруг встретил ее, воркующую в компании дорнийских послов. Они, как преданные гончие псы, сидели на ступенях у ее ног, внимая каждому слову из девичьих уст. Одного из южан он пронзил Темной Сестрой тем же вечером на равном поединке, едва не разогрев этим поступком серьезный конфликт. Второго избил почти до смерти голыми руками, встретив на следующий день у ее покоев. Он пришел к ней тем же вечером, напугав девчонку так, словно мог бы причинить ей вред, будто в его взгляде она впервые увидела нечто, отчего вздрогнула тонким осиновым листом, так и застыв посреди комнаты с зажженной свечой. Она выглядела величественно даже так — в простой ночной сорочке, волосами, стекающими серебристым заревом по оголенным плечам. Деймон имел право быть здесь больше, чем кто-либо еще. По крайней мере, мужчина хотел так думать. Рейнира стояла с подрагивающими бровями в немом удивлении от посетителя, но Деймон мог бы поставить свою голову на то, что она не была удивлена его приходу. В ином случае принцесса не осталась бы посреди комнаты, когда он, раздраженный излишне обильным вниманием к ней, скинул на пол ножны, стараясь напугать девчонку еще сильнее; она бы не раскрыла юные, не знавшие вкуса мужчин, губы, взирая на то, как Деймон в порыве ярости едва ли не сметает мебель в ее комнате. — У тебя появились ухажеры, я погляжу? — он знал, что выставляет себя нелепо, завалившись к ней в покои на ночь глядя и кидая столь глупые обвинения, но Деймон, скорее, объявил бы войну Дорну, чем позволил себе не увидеть ее сегодня еще хоть раз. Дабы убедиться, что его племянница не смеет принадлежать никому, кроме его самого. Пожалуй, в тот момент он и понял, что его милая девчонка выросла, вполне вероятно и — что не менее важно — вполне заслуженно становясь его конкурентом на трон. Деймону хотелось ею обладать, заявить свои притязания на нее, которые имел право заявлять только он. Ведь принцессу Драконьего Камня не могли, просто не имели права продать, как юную кобылку, выдав замуж за какого-то дряхлого лорда, обладающего выгодными для Короны ресурсами. Ему хотелось овладеть ею, но все, что он себе позволил — это украденный поцелуй, сбивающий ее дыхание, как от хорошей погони за вепрем. Ее уста отдавали холодной валирийской сталью, и это столь грешно кружило его голову, что он все продолжал и продолжал насыщаться ею, словно Рейнира была единственным источником его жизненных сил. Деймон едва смог заставить себя оторваться, припав к девичьей шее, ключицам, втирая испарину со лба в ее кожу — как выжженное клеймо его присутствия в покоях принцессы. Он готов был прослыть вором и врагом Короны за мысли о желании сгрести девчонку в охапку и сбежать с ней подальше от всех междоусобиц и распрей, однако за то, что он осмелился ступить в ее покои в такой час, вжимая единственное дитя короля в холодную стену, его наверняка могли бы казнить. Но Рейнира так никому и не рассказала о произошедшем той ночью. Мужчина все ловил на себе ее короткие взгляды, брошенные украдкой во время совета, но стоило ему поднять взор, как на ее изумительно бледной коже проступал едва заметный алый оттенок. В такие моменты — в черных одеждах до самого пола и с румянцем на щеках — она напоминала ему о их роде сильнее всего. А затем Рейниру объявили наследницей Короля, и бежать Деймону пришлось уже самому. На Драконьем Камне, в окружении преданных солдат, заботливой шлюхи и Веларионов он на короткие мгновения забывал о Королевской Гавани, о брате и о своих притязаниях на трон. Но она не оставляла его ни на мгновение, приходя в смутных снах с рассветным туманом, бесконечных помыслах и горчащих воспоминаниях. Мисария, делившая с ним ложе, услужливо хмыкала и назидательно, едва ли не в материнском жесте трепала ему волосы, раскиданные в беспорядке после сна. — Неужто наследница трона вновь мучила нашего принца во снах? — мужчина часто спускал ей подобную дерзость в обращении к нему. — Я уж утомилась считать, сколь часто ты звал ее по имени этой ночью. Деймон не любил, когда кто-то видел его слабости, а племянница была не просто собственной слабиной, скорее, заклятым врагом и олицетворением всех личных пороков. Но многое изменилось с рождением Эйгона — первого сына короля, законного наследника престола по всем традициям и законам. И горькая злость на Рейниру внезапно сменилась пепельной обидой за нее. Уж он-то знал, каково это: быть отвергнутым, выброшенным к помоям за ненадобностью и непригодностью. И присутствие принцессы в его жизни стало почти болезненным видением, дымкой, маячившей везде, куда бы он ни пошел. Сражения на Ступенях приносили временное облегчение, снимали напряжение и успокаивали лихорадочный рассудок, но не могли излечить его от наваждений. Ему снились мягкие уста, выводящие узоры на его уставшем напряженном теле, покорный взор, готовый принадлежать, и изгибы рук, к которым он жался скулами в попытке запомнить ее прикосновения прежде, чем первые лучи рассвета безвозвратно сожгут их. Когда Эйгону исполнился год, Деймону вдруг почудилось, что он начинает сходить с ума, уподобляясь безумцам, пораженным серой хворью. Бои с заката и до заката выворачивали нутро наизнанку, отдавались тупой болью в теле, словно его кости внезапно врастали в мясо, будто он сливался, становился одним единым с Караксесом. Деймон не помнил, в какой момент это произошло и как он очутился на контрабандной пристани Королевской Гавани; едва мог мыслить, когда откидывал пару золотых за молчание особо любопытным прохожим, подметившим блеск серебристых волос под его плотным плащом. На этот раз мужчина действительно крался, как вор, зная, что ему отрубят обе руки, если словят беглого принца, предавшего корону, у покоев наследницы короля. Однако он знал этот замок слишком хорошо, а патрульные, дежурившие по ночам, не обладали блистательным умом и наблюдательностью. Он застыл у ее дверей, прислушиваясь к тихому шелесту простыней и обволакивающему треску сухих поленьев в камине. Подумать только: он, рискуя своей шкурой, прокрался в королевские владения, хотя сам так рьяно хотел отсюда сбежать. Он, опасаясь за свою драгоценную жизнь, проделал этот путь через море только для того, чтобы образ Рейниры, наконец, покинул его во снах, оставил хотя бы на одну чертову ночь и перестал манить обещанным небытием. Ему никогда не претили традиции Таргариенов о близких связях, лишь бы избежать поганого кровосмешения с другими недостойными домами Вестероса. Пожалуй, как только у его брата родилась дочь, Деймон уже тогда свято верил, что она была предназначена и обещана богами именно ему. Когда он, будучи незрелым юнцом, заявил брату, что женится на его новорожденной дочери, когда та вырастет, — Визерис лишь рассмеялся, так и не восприняв его всерьез. Деймон скользнул в ее покои, мягко прикрывая за собой двери и думая о том, что он бы вздернул на виселице главу Королевской гвардии, который набирает на службу таких остолопов, позволивших ему проскользнуть так далеко в замок. Ставни, распахнутые настежь, запускали в комнату легкие порывы ветра, наполненные ароматом пряностей из Пентоса. Сквозняк скользил к ногам, окутывая комнату приятной прохладой, искусно играясь с мягкими языками пламени в камине. Рейнира спала на простынях с золотой вышивкой, подаренных им на одни из ее именин. Семнадцатилетняя. Прекрасная. Завораживающая в своей невинности и попытках угодить отцу. Звездный свет ластился к ее рукам, словно в поисках надежного пристанища и капли тепла, способной отогреть даже их морозное зарево. Секунды зыбким песком утекали сквозь пальцы, но он не мог сдвинуться ни на йоту, застыв сгорбленным изваянием у двери, не в силах оторвать взора от девушки. Казалось, она светилась изнутри, переливалась сколотыми гранями углей и заражала своим жаром все вокруг. Но вот ее брови взметнулись в болезненном изломе, пальцы рвано сжали ткань ночной сорочки, и она выгнулась дугой на простынях, в немом шепоте проговаривая что-то неразборчивое во сне как мольбы, которые Деймон не мог ни понять, ни услышать. Он не знал, фантомными ли желаниями или собственной верой, но ему хотелось убеждать себя, что в тяжелых снах она взывала к нему, зная, что лишь он смог бы оградить ее ото всех невзгод. Возможно, первый хрип с ее уст позволил ему оторваться от созерцания шелковой ткани, стекающей по ее бедрам подобно морским волнам, оголяющей нежную кожу, не знающую шрамов и чужих прикосновений. Сколько же мест на ее невинном теле могли бы принадлежать только ему? Лишь ему, если бы он того возжелал? Он был отменным воином, кровавым рыцарем и своевольным смутьяном. Но в простонародье на его заслуги было наплевать. «Порочный принц» — вот, как прозвали младшего брата короля. Нелепые, полоумные простолюдины, умеющие использовать свои рты лишь ради грязных сплетен и слухов. Никому не было дела до того, сколько он отдал ради брата. Быть может, ему не хотелось стоить этого звания, но раз уж это прозвище выжглось нестираемым клеймом, не имел ли он право, в таком случае, воспользоваться этим? Мог ли Деймон не опуститься на колени перед ложем той, кто мог бы править не только Семью королевствами, но и им самим? Мог ли он удержаться от соблазна, растекающегося по его сознанию длинными ночами, порочно нашептывающими на ухо обещания ее голосом? Мог ли, уповая на совесть, покинуть ее покои так же тихо, как и прокрался сюда? Может, и мог, вот только боги, вероятно, решили распорядиться иначе. — Я ведь могу вызвать стражу, — он не знал, сколько просидел на коленях у ее кровати, прежде чем услышал голос — тихий, уверенный, словно она и не спала вовсе мгновение назад. — А я бы на Вашем месте вздернул каждого, кто дежурил сегодня у Ваших покоев, моя королева. Негоже таким ненадежным людям служить при дворе. Что если бы я пришел сюда, чтобы убить Вас? — Я еще не королева, — Рейнира нервно дернула плечом, и Деймон не смог не заметить, что с прошедшими годами она приобрела неоспоримую величественность даже в таких простых движениях. Корона была бы ей к лицу. Она отвела взор на его молчание и заговорила вновь спустя пару мгновений искрящейся тишины: — Если пришел сюда не за моей головой, то зачем? — Ты повзрослела, — ему не было дела до того, что он игнорировал ее вопросы. — А ты постарел, дядя, — было забавно наблюдать, сколь наигранно равнодушным взглядом она окидывала его лицо, отчеканивая выверенный надменный тон. Он прекрасно знал, что был все так же хорош собой. Деймон, не сдержавшись, тихо хохотнул, глядя на ее неуверенный стан и дрожащие, как пшеница на ветру, ресницы. Он без спросу улегся на кровать подле нее, пачкая дорожной пылью и морской солью ее дорогие подушки, подпирая голову локтем. Всего мгновение назад мужчина ее почти боялся, сейчас от холодного девичьего взора становилось тепло где-то внутри, под самой кожей, словно она запускала странную череду реакций внутри его тела. Это тепло распространялось по кончикам пальцев, стоило ему мягко заправить одну из спадавших ей на лицо прядей, зудело под ногтями, скользило по предплечьям, груди, разливалось приятной истомой под ребрами. — Ты звала меня во сне, вот я и пришел, — его лицо исказила привычная самодовольная ухмылка, которую ей не приходилось лицезреть последние три года, и Рейнира недоверчиво фыркнула, наконец, дрожа уголками губ в легкой усмешке. — Лжец, — принцесса легко мотнула головой, насмешливо приподнимая брови, словно ждала, что он снова скажет какую-то глупость, но он, невольно запутавшись пальцами в прядях ее перламутровых волос, склонился лишь ближе, смутно понимая, что пути назад нет и быть не может. — Ты скучала по мне? — он не мог сказать, что хотел звучать требовательно, но мелькнувшее удивление с крупицами испуга в ее глазах придало ему непоколебимую уверенность. — Думала обо мне, Рейнира? — его дыхание, иссушающее ее губы, было излишне близко, нарушая любые допустимые границы. Более того, оно непозволительно чутко скользило по аккуратным ключицам, лаская их одним дуновением так, что кожа, непривычная к этим ощущениям, не знавшая собственной реакции на мужчин, покрывалась мурашками и ознобом. — Грезила ли о том поцелуе безлунными ночами? Он никогда не читал людей хорошо, а юная принцесса зачастую пряталась от остальных непробиваемой маской, присущей королевским кровям. Она казалась доброй, щедрой и отстраненно-величественной, но девушка, дрожащая от его слов и искушений, в эту самую секунду была очевиднее любой открытой книги. На этот раз ее уста почти не отдавали холодным металлом, наоборот — ему казалось, что он почти обжегся об нее: о ее кожу на неприкрытых участках тела, о ее спешный шепот и слабые — о, боги, какие же слабые попытки воспрепятствовать ему. Она была влажной и разгоряченной, оттого крохотные запястья, упирающиеся ему в грудь, казались лишь бесполезным оправданием для нее самой же. Деймон ласкал ее долго. И ее удивленные вздохи, редкое поскуливание, как у раненного зверя, и неразборчивый шепот льстили ему сильнее, чем любая иная похвала. Вздернутое ночное платье сползало под его уверенными движениями, поддавалось грубым пальцам и рукам, закаленным в бою. Это было сродни безумию, на которое обрекает себя несчастный, лишившийся питьевой воды в иссушенных пустынных барханах, а затем по чудесному мановению набредший на источник. Ему было мало, он был голоден до ее ласки, и бесспорная необходимость ее прикосновений и ответных неловких касаний безвозвратно кружила голову. Вполне вероятно, что он сходил с ума в эту самую секунду, и с еще большей вероятностью ему было на это наплевать, ведь будучи предателем Короны предаваться похоти в покоях наследницы трона — было ничем иным, кроме безумия в чистом виде. Если бы он верил во все предзнаменования и знаки, то, пожалуй, так и застыл бы над ней, не в силах оторвать взор от ее разметавшихся волос, от неё раскрытой, взмокшей, стыдливой в своих помыслах и желаниях. Ему вдруг почудилось, что стягивая простыни, в которые она без конца намеревалась укутаться от смущения, он сдирал с нее закостенелую, иссохшую драконью чешую. Ее внешняя кротость мешалась со свежей валирийской кровью, вздыбившейся вдруг, как юный жеребец. Рейниру укрощали и приучали к правилам, совершенно забывая, что драконов сажать на цепь нельзя. Она, казалось, перерождалась заново — прямо здесь, в его касаниях и объятиях, между его жарким дыханием и уверенными движениями, обвивая его бедра ногами и прикусывая рубцы на мужских плечах. Ему хотелось испить ее до дна, до последней капли, приткнуться губами к ее устам, запястьям, лону. Обучать тому, что умеет сам, обучать ее свободе, которую у нее отняли при рождении. Ее глаза горели диким пламенем с каждым его толчком, смущение сникало под тягучим пороком, неловкость — под глубинными желаниями. Ему бы хотелось встретить ее завтра среди придворных слуг, среди блюдолизов-советников, чтобы оглядеть свое же творение, чтобы лицезреть, как мало надо было его королеве, чтобы сбросить с себя старую чешую, прежние груз и обязанности. Что бы сказал Отто, явно разглядевший недюжинные изменения дочери короля, незримые для невнимательного наблюдателя? А что бы сказал сам король? О, Семеро, он бы хотел взглянуть в лицо Визериса, если бы тот узнал, что его брат вытворял с его дочерью в эту самую ночь. Что бы он сказал, услышав, что шептал порочный принц наследнице престола и как сладко она выстанывала в ответ его имя? Предрассветный холодный ветер всколыхнул пепел догоревших за ночь дров, и Деймон распахнул глаза, с тревогой всматриваясь в светлеющую полоску на горизонте. У него еще было время уйти, пока стражники не повскакивают, задремавшие на своих ночных постах, от утреннего шума и колоколов. Рейнира, прильнувшая к боку, забылась крепким сном — нагая, такая же юная и прекрасная. Его. Принцесса Драконьего Камня, старшее дитя короля, драконья всадница, за руку которой, вполне вероятно, сойдутся в поединках десятки лордов Семи Королевств. Вестерос знал о ней лишь в таком ключе, и только Деймон глядел глубже, под ее кожу, в силах рассмотреть прошлое и будущее дома Таргариенов. В день, когда она родилась, он увидел белого оленя близ Королевского леса, но никому об этом так и не сказал, тогда — от юношеской злости и зависти, позже — от нежелания делиться таким сокровенным знанием. Все знали о ее буйном нраве и свободолюбивом характере, многие уважали ее за кротость и верность отцу, и лишь младший брат короля знал, что все это вскоре обратится в пепел. Он выскользнул из ее покоев так же бесшумно, как и появился, накидывая темный плащ поверх серебристых волос. Ему не следовало оставлять иное послание и напоминание о своем присутствии, кроме короткого поцелуя в лоб все еще спящей девушки. Ему не следовало ее будить и прощаться, с тоской глядя на ее тускнеющий огонь, потому что мужчина внезапно понял, что драконом с бушующим пламенем внутри она становилась только подле него. Принц знал, что Рейнире рано или поздно станет тесно в Королевской Гавани — в постели лорда, за которого ее однажды выдадут, в покоях прилежной жены, вышивающей на тонкой ткани незамысловатые узоры. Ей станет тесно в цепях, в которые ее заковали при рождении, боясь, как дикого зверя. Деймон понимал, что боялись они не зря. Он знал, что однажды, когда ей станет не хватать воздуха, когда она обрастет драконьей чешуей с головы до пят и распахнет свои крылья, намереваясь сесть на престол, — она придет к нему, чтобы вместе вершить то, чего они оба желают. И когда это случится, он будет ее ждать. И храни Семеро тех, кто посмеет встать у них на пути.