Лапуля

Первый шаг сделан, думает Мунджо, с улыбкой глядя на стоящего напротив Чону. Перед ними раскинулся переливающийся разноцветными огнями город, под их ногами бурлит ад общежития «Эдем». Крыша — лучшее место для знакомства, пиво — лучший повод. Упоминание книги, которая нравится Чону, помогает ему расслабиться. И улыбнуться. Это только начало, думает Мунджо, пересекаясь с Чону в коридорах, снова на крыше, наблюдая за ним из-за угла, преследуя. Приглашает выпить, вместе поесть. Приучает к себе и другим соседям — своим помощникам, уборщикам, доверенным лицам. Улыбается все шире. Очень интересное начало, думает Мунджо, сталкиваясь — конечно, случайно — с Чону в душевой. Красивый, думает он, скользя взглядом по стройному, подтянутому телу. Когда-то здесь были перегородки — лишняя помеха. Больше ее нет. Мунджо с помехами привык разбираться сразу. Еще рано, думает Мунджо, наблюдая за Чону через дырку в стене. Он живет в каждом уголке общежития, особенно часто — на всем четвертом этаже, но комната триста четыре нравится ему больше всего. В ней нет никакой лишней мебели, нет ни одной вещи, при этом в ней уютно, ведь через стену можно смотреть, как Чону падает без сил на узкую короткую кровать, не понимая, что не так. Можно смотреть, как он мечется во сне, как стонет, наверное, от кошмаров. Даже не подозревая, что главный кошмар прямо здесь. Чону закрывает дверь на замок, подпирает ее вещами. Мунджо смешно. Комната его не интересует, он хочет проникнуть в мысли, поработить разум. Подсознательное на ключ не запереть, не спасти баррикадами. Еще пока не время, думает Мунджо, наблюдая, как Чону вздрагивает от каждого, конечно, случайного прикосновения, как напрягается при каждой встрече. Как синяки под его глазами становятся все больше, а непонимание во взгляде — все сильнее. Он хочет сбежать — Мунджо точно знает. Он не может этого допустить. Еще слишком рано, думает Мунджо, наблюдая, как ломается Чону. Ломается сам, от нетерпения, от предвкушения, от интереса. Он уверен, что все получится. В этот раз обязательно. Он не врет, когда говорит Чону, что тот красивый, — впервые вслух на той самой крыше. Делает на память фото. Чону смущается так мило, смотрит удивленно и не знает, куда себя девать. У Мунджо все сжимается внутри, он уже готов взорваться, но напоминает себе, что еще не время. Кричи на тех, на кого хочешь, бей тех, кого хочешь бить, — это ведь так просто. Истинная смелость. В этом заключена природа человека. Чону отрицает. Пытается бороться. И это так мило. Мунджо не может не улыбаться. Чону уже бросил спрашивать о причине улыбки. Он привыкает, Мунджо знает точно. Он с ним каждый день физически: в коридорах общежития, на кухне, крыше, у здания офиса. Смотрит, как Чону гуляет со своей девушкой — Чжиын, — и даже не ревнует. Ведь знает: в мыслях Чону он каждую секунду. Чону стонет во сне все громче, все сложнее просыпается с утра. Сходит с ума от постоянного давления, от присутствия других людей, от чувства, что за ним каждую секунду следят, от наркотиков, которые тетушка заботливо подмешивает в еду и напитки. В этом и заключается план. Уже почти, думает Мунджо, когда Чону избивает школьников. Он пострадал и сам, но злость его — чистая, искренняя, — то, чего Мунджо и добивался. Чего так долго ждал. Он вызволяет его из полицейского участка, затыкает родителям пострадавших рот деньгами. Приводит к себе в стоматологический кабинет. Приковывает к креслу. Зашивает губу. На самом деле он бы с радостью сделал иначе: разорвал его на части, погрузил руки в плоть, вырвал зубы и сделал из них лучшие украшения. Но план не в этом. Чону — особенный. Он должен жить, иначе как они будут вместе? Убей того, кого хочешь убить, это ведь так просто, но пока что Мунджо приходится делать это за Чону. А ведь мог бы сам, думает Мунджо, вонзая бронзовую статуэтку в голову начальника Чону. Не стоило грубить. Не стоило плохо с ним обращаться. Чону прячется в своей комнате размером с гроб, сжимается на кровати, обнимает колени и — Мунджо знает — мысленно кричит. По его лицу течет пот вперемешку со слезами. Он, должно быть, не понимает, что с ним происходит. Мунджо хочет войти, прижать к себе, погладить по коротким, черным волосам. Сказать, что он рядом — всегда будет. Что наблюдает за ним — каждую секунду. Именно это и сводит Чону с ума все сильнее. Мунджо улыбается. Уже почти, думает он. Чону пытается сбежать, снимает номер в отеле. Ссорится с Чжиын и остается один. Мунджо от этого почти грустно — Чону одиноким быть не должен. Он звонит Чжиын с номера начальника — как хорошо, что они дружили. Приезжает к ней. Она так прекрасна в своей наивности. Хоть и опасается, но подходит слишком близко. Мунджо достает ее без проблем. Ей так страшно в комнате Чону. — Я тебя убью! — кричит Чону в трубку. Не нужно было сбегать, думает Мунджо. Хотя, самое главное, не нужно было сюда заселяться. — Я заинтригован, — улыбается Мунджо. Чжиын напротив скулит от ужаса — так раздражает. Ей не стоит бояться, ведь Мунджо на нее плевать. Его интересует другой человек; другой человек полностью захватил его мысли. — Где ты? — орет Чону в трубку. Мунджо дает себе несколько секунд, чтобы насладиться его яростью. — Приходи, — выдыхает он. — Жду в твоей комнате. Невинная ложь. Четвертый этаж нравился ему больше. Чжиын там держать удобнее. На нем никто не живет — Чону об этом не врали. Здесь умирают. Но все-таки приходится снова спуститься: Чону зовет. Он в своей комнате, откуда так долго пытался сбежать. Соседи сбегаются на звуки. — Я знал, что ты вернешься, — говорит Мунджо. Он правда знал. Не думал только, что Чону приведет кого-то еще — своего друга? Что ж, одним призраком в этом общежитии станет больше. Между ними никто не должен вставать. — Убей своего дружка, — говорит Мунджо. — Тогда отпущу ее. — Что? — выдыхает Чону. — У тебя нет выбора, — улыбается Мунджо и бросает к его ногам брелок: подарок от Чону Чжиын. Очень милое тогда вышло свидание, Мунджо его помнит. Чону выходит из ступора. Чону кидается на него с ножом. Мунджо так давно мечтал, чтобы из всех людей Чону выбирал именно его. Хватает Чону за плечи, заталкивает в соседнюю комнату. Закрывает за собой дверь. Им здесь никто не помешает. Чону нападает снова и снова, промахивается раз за разом. Бей тех, кого хочешь бить. Убей тех, кого хочешь убить. Кажется, он все наконец-то понял. Мунджо поможет ему воплотить это в жизнь. А пока он хочет взять то, о чем давно мечтал: чтобы поработить его разум, понадобились месяцы. Чтобы захватить тело, Мунджо хватит намного меньше времени. Он ставит блок, закрываясь от очередного удара, и бьет сам, попадая в цель. Он сильнее, собраннее, ему проще держать себя в руках. Хотя, если честно, рядом с Чону последнее едва удается. Мунджо ловит его запястье, заламывает руку за спину, толкает грудью на стол. За стеной — они и правда картонные — слышны влажные звуки ударов — один из жильцов всегда любил использовать топор. Это тоже заводит. Но сильнее всего заводит прижатый к столу Чону. Мунджо почти задыхается. Наваливается сверху всем телом, ведет по задней стороне шеи носом. Пахнет потом, яростью и, почему-то, уже кровью. А ведь все только начинается. Чону вырывается, пытается скинуть с себя. Только сильнее выкручивает собственную руку и стонет от боли. Кричит что-то, но у Мунджо шум крови в ушах, он даже не старается разобрать слова. Лижет широко шею, смакуя вкус. Прикусывает кожу над позвоночником, сжимает зубы, пока рот не наполняется кровью. Так намного лучше. Чону воет, вырывается сильнее. Можно было бы его вырубить, можно было бы опоить, накачать наркотой, как они делали все время. Но Мунджо хочется, чтобы он чувствовал все. Чтобы прошел через это вместе с ним — этот прекрасный момент они должны разделить на двоих. — Отпусти, — орет Чону. Мунджо только улыбается. — Теперь мы всегда будем вместе. Он задирает его рубашку — она вся промокла, как же он нервничает, как же в этой комнате жарко. Маленькое окно под потолком не открывается, все, что остается, — задыхаться. Зато вместе. Сейчас самое время. Мунджо ударяет Чону головой о стол: не чтобы вырубить, а чтобы немного потерял ориентацию, отвлекся на новую боль. Чтобы успеть расстегнуть его джинсы, стянуть вниз с трусами — совсем немного. Чтобы заметить, что Чону тоже возбужден. — Ох, лапуля, — выдыхает Мунджо. — Я знал, что ты этого тоже хочешь. Он вытягивает из шлевок ремень, связывает Чону за спиной руки — так у него будет больше свободы. Так он сможет сделать все, что захочет. А хочет он столько, что одной ночи не хватит. Придется начать с малого. Мунджо проводит пальцами между ягодиц, давит. Мышцы поддаются с трудом. Чону выгибается, пытаясь уйти от прикосновения, поднимается, только чтобы в следующий момент снова удариться грудью о стол. — Лежи, лапуля, — на грани слышимости говорит Мунджо. От предвкушения и желания у него горло сдавило и так сложно произносить слова. За стеной все стихает. Мунджо слышит тяжелое дыхание Чону, его болезненные стоны на каждое движение пальца — лучшая музыка для ушей. Он и забыл, как это: быть с кем-то настолько особенным. Он вообще редко поддается эмоциям, но, кажется, сейчас тот самый момент. Главное — не сломать до конца. Мунджо вытаскивает палец, поднимает голову Чону за волосы и засовывает пальцы — сразу четыре — в рот. Не боится укусов, даже жаждет их. Но Чону только давится и кашляет, спазм скручивает его тело, и Мунджо думает, что его может стошнить. Но Чону успокаивается, только по подбородку стекает слюна. Как-то Мунджо сказал соседям, что нельзя судить о книге по обложке. Он знал, что Чону сильнее, чем кажется. Он так рад, что не ошибся. — Зачем? — выдыхает Чону, когда Мунджо вытаскивает пальцы из рта и снова прижимает головой к столу. — А разве нужна причина? — Чону не видит, но Мунджо улыбается. Он давно так много не улыбался. Вот, что ты со мной сделал, думает Мунджо. Вот, что я сделаю с тобой. Снова скользит пальцами между сжатых, крепких ягодиц. Снова давит пальцами — теперь двумя — проникая внутрь. Чону сжимается только сильнее. Такое милое бесполезное сопротивление, у Мунджо прям сердце сжимается от нежности, а член ноет от возбуждения. Они только начали, а уже надо с этим заканчивать. У них слишком много на этот вечер запланировано дел. — Не сопротивляйся, лапуля, слишком поздно, — лихорадочно шепчет Мунджо, склонившись к самому уху. Он раздвигает пальцы и жадно ловит каждый болезненный вздох, смотрит на зажмуренные веки, на закушенную до крови губу. Так невыносимо хочется его поцеловать, что Мунджо даже теряется. Слишком новое для него желание. Нужно будет потом с ним разобраться. Пока же он добавляет третий палец. Чону срывается на крик. Мунджо же — просто срывается. Убирает пальцы, снимает с себя брюки и трусы, плюет на ладонь — просто боится, что ему самому может быть больнее. Проводит рукой по члену, приставляет его к заднице и на мгновение замирает, любуясь. Чону и правда особенный, думает он, погружаясь внутрь. Самый особенный. Он замирает снова, совсем ненадолго, а потом срывается окончательно. Впивается пальцами в ягодицы, удерживая их на месте, вбивается в уже податливое тело лихорадочно быстро, чувствуя, как между ягодиц становится влажно, как затхлый воздух комнаты наполняется новыми запахом. Кровь в качестве смазки подойдет тоже. Мунджо чувствует, как ногти разрывают кожу, но не может хоть немного ослабить хватку. Чону кричит без остановки, и Мунджо это так невыносимо нравится, что он готов расплакаться. Он шепчет его имя — так романтично, — чувствуя, что желанное тело принимает его все охотнее. Это пьянит сильнее любого наркотика. Интересно, если бы Мунджо был снизу, Чону почувствовал бы то же самое? Быть может, когда-нибудь Мунджо проверит. Он представляет, как Чону прижимает его голову рукой к столу, зарываясь в длинные влажные волосы, как Чону вылизывает его шею, как Чону шлепает его по заднице, как Чону нетерпеливо вбивается в его тело, заполняя изнутри теперь уже окончательно, и неожиданно кончает. Чону уже не сопротивляется, не произносит ни звука, только тяжело дышит. Лицо мокрое от пота, взгляд совершенно сумасшедший. Теперь он еще прекраснее. Мунджо так хорошо, что хочется сделать и для него что-то хорошее. Для особенного человека ничего не жалко. Мунджо оттаскивает его от стола и бросает на кровать. Чону безвольно валится на нее, не в силах удержать себя связанными руками. Мунджо приходится усадить, помочь устроиться поудобнее. Когда Чону придет в себя, поблагодарит за заботу. — Тебе понравится, лапуля, — Мунджо улыбается, улыбается, улыбается. Опускается на колени и снова возбуждается только от этого. Смотри, Чону, на что я ради тебя готов, думает он, облизывая головку. Почувствуй, насколько ты мне важен, думает он, помогая себе рукой, пока член не твердеет, не встает полностью. Мунджо проталкивает его до самой глотки и, прикрыв глаза, громко стонет. Чону стонет тоже — теперь не от боли, и этот звук так же прекрасен. Мунджо представляет, как пальцы Чону путаются в его волосах, как он толкает на себя, заставляя взять еще глубже, как вбивается в горло, не заботясь о чужом удобстве. Когда-нибудь Мунджо позволит ему все это сделать. Когда будет доверять полностью. Чону кончает очень быстро — для Мунджо это лучшая похвала. Он проглатывает все, даже не поморщившись, и поднимается с колен. Одевается. Одевает Чону. Помогает ему встать. Развязывает руки. Обнимает за шею. И наконец целует. Ответное движение губ — главная победа. — Где Чжиын? — тихо спрашивает Чону. — Найди ее, лапуля. — Мунджо стирает с его лица пот, гладит по волосам, царапает ногтями скулу, челюсть, горло. — Убей их всех. — Тебя я тоже убью, — говорит Чону. Мунджо целует его в лоб. — Я буду ждать тебя здесь. Еще одна маленькая ложь. Мунджо вкладывает в руку Чону нож. Смотрит, как он выходит за дверь. В аду очень жарко. Общежитие сгорает дотла. Чону приходит в себя в палате. Все тело болит, белые стены слепят, свет слишком яркий, пространства слишком много. Он смутно помнит, что произошло, но вроде бы Чжиын выбралась с ним. Он помнит звук сирен, голоса, впивающийся в легкие запах крови и дыма. Он так хочет все это забыть. Полиция приходит к нему постоянно. Но не обвиняет, спрашивает, что произошло. Он рассказывает все, что может, смотрит на разложенные фотографии соседей. Мунджо — среди них. — Возможно, они все погибли, — говорит полицейский, чье имя Чону не запомнил. — Мы нашли несколько трупов, но они так сильно обгорели, что опознать сложно. Чону уверен, что Мунджо среди них нет. Он должен убить его сам, а до того момента — Мунджо должен жить. Из больницы Чону выходит довольно быстро: у него в итоге почти нет травм. Он стоит на пороге с Чжиын и смотрит на наполненную людьми улицу. Перед ним — целый мир. Ощущение — что он в клетке. — До скорого, — говорит Чжиын, неловко отводя глаза. Чону ничего не отвечает. Чувствует себя в этом мире лишним, неправильным винтиком, из-за которого может полететь весь механизм. Он засовывает телефон — все, что у него чудом осталось, — глубже в карман и шагает по тротуару. Мунджо идет ему навстречу. Как всегда, в черной рубашке и черных брюках, длинная челка закрывает высокий лоб, глаза скрыты темными очками. Идет уверенно, чеканя шаг, будто не видит Чону. Чону идет так же, ни движением, ни взглядом не показывая, что заметил его — не мог не заметить, ведь искал в каждом прохожем. Чону поворачивает руку ладонью наружу, чувствует легкое прикосновение чужой руки, когда Мунджо, все так же не поворачивая головы, проходит мимо. Они расходятся все дальше и дальше. Сообщение приходит, когда Чону начинает думать, что ему показалось. В сообщении адрес. В сообщении: я жду тебя, лапуля. Чону ловит такси, хотя у него нет денег. Мунджо его будет ждать. Он и заплатит. Много-много раз заплатит за все. Чону решает, что убить его можно и попозже. А пока они могут делать, что хотят. Ведь убивать того, кого хочешь убить, и правда очень легко. И, спасибо показаниям Чжиын, никто не узнает о том, что главным монстром в последний день в аду стал именно он. Убивать легко, снова думает Чону. Мунджо был прав. Подружиться со своим безумием будет намного сложнее. Такси останавливается у нужного дома. Безумие уже там. У безумия черные бездонные глаза и четко очерченные губы, которые хочется искусать до крови. Безумие улыбается, открывая дверь такси, и подает руку. — Привет, лапуля, — говорит безумие. Чону уверенно шагает ему навстречу.