Маяк

      Софи тащила за собой толстяцкий чемодан, щурилась из-за южного, душного солнца и спешила за дедушкой и бабушкой, чтобы не потеряться. Дедушка и бабушка, солидные, но скромные люди, привыкшие сами нести свой багаж везде и всегда, сворачивали со двора пансионата к пышным ёлкам, оттуда — на улицу с прижатыми друг другу летними домиками, и там шли ещё немного вниз. У Софи болели уши от скрежета чемодана, а пальцы покраснели, но она бежала вдогонку, и скоро, наконец, они пришли.       Среди прочих отделанных домов с резными балконами и новомодными крышами, их был из красного, какого-то испачканного пылью кирпича, жался в углу у двух деревьиц, а все окна выходили на чужие окна и балконы с вьющимися постиранными простынями. Бабушка говорила, что они не миллионеры и отсюда три минуты до моря, а больше им ничего и не нужно.       Поселились на третьем этаже. Софи дали отдельную комнатушку, где один шкаф и кровать, без телевизора, и сказали скорее хватать купальник и спускаться вниз, а то уйдут без неё. Когда говорили, что уйдут без неё, она обычно очень волновалась и делала всё быстрее в четыре раза.       Их семья, а у Софи, кроме дедушки и бабушки никого не было, приезжала сюда каждый год вот уже в течение двадцати лет. Двадцать лет тому назад дедушка и бабушка едва распоряжались мелкими суммами, но уже горячо любили море и, приезжая на отдых, постоянно ютились в дешевых комнатках каких-нибудь прибрежных сёл; и, несмотря на то, что теперь их стол полнился жирным мясом и ездили отдыхать они пару раз в год, ничего не менялось — всё те же сёла, всё те же комнатки.       Софи видела море ещё крохой, потом началась школа, и с тех пор дедушка и бабушка повторяли: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», репетиторы вились кругом, а её голова не вытаскивалась из тетрадей и учебников. Дедушка с бабушкой берегли деньги, не баловали ни её, ни себя и держались самых строгих правил. В конечном итоге, Софи взяли к морю, только когда её слезами были выплаканы сплошные пятёрки. И теперь она, счастливая и нервная, быстро переодевалась в купальник.       На каждом углу пахло солёной водой, жарой и зеленью. Разодетые в шляпы, в пляжные платки и с кругами в руках люди шастали по дорожкам, чуть покрытым сухими иголками елок. Загорелые, размякшие, сонные, они бродили туда-сюда, а все дворы с летними домиками выглядели так, будто все легли подремать; и разговаривать громче, чем шепотом, запрещалось. Софи размахивала своим легким платьицем в болотистую полоску и сверкала глазками из-под соломенной шляпы.       — Жара, — говорила она с улыбкой.       — Нам не туда. Пошли на наше место, — бабушка под руку с дедушкой сворачивали, и девчонка за ними.       Отдыхать у моря ей очень нравилось: утром они уминали бутерброды с чаем и обсуждали, что сегодня жарче, чем вчера, потом брали толстую сумку с кремами, полотенцами, покрывалом и конфетами, на пляже лежали до обеда, сгорали, шли в столовую «Флажок», потом в летний домик — поспать часов до шести, затем ужинали и гуляли по набережной, смотрели на корабли и на маяк.       — Ух ты, настоящий маяк? А мы съездим туда?       — Да что там смотреть? — зевая, лениво ответил дедушка. — Ничего интересного.       Дедушка, широкий человек, доктор, с большими очками и маленькими глазами, всегда уносил с собой из столовых недоеденный хлеб, а бабушка то и дело рассказывала, как ей где-то не понравилось, и они повторяли, что смотреть решительно не на что и лучше сходить поспать, чем заниматься всякой ерундой. Софи оглядывала горы, всматривалась в плетущиеся тропинки, в туристические катера, в завидные вывески о канатной дороге, и ей становилось как-то грустно, когда мимо проезжали автобусы. Ей казалось, что посмотреть есть на что, но она боялась гулять одна и совсем не любила спорить. И всё повторялось снова: бутерброды на завтрак, полная сумка, столовая «Флажок», поспать часов до шести, ужин и набережная с кораблями и маяком.       Одним не сильно припекающим днём, когда дул ветер и солнце светило нежно, с состраданием, Софи стояла у открытого окна и смотрела на качающиеся постиранные простыни чужого балкона. Она не видела, но слышала, как где-то вдалеке вокруг смеющихся родителей капризно прыгал ребёнок, к берегу причаливали волны и на горизонте ходили корабли. На асфальт падали тени деревьев, все спали, и она скучно, медленно моргала.       Упало яблоко. Выпало из рук мальчика, вышедшего на балкон с белыми простынями, и покатилось, пока не разбилось об асфальт. Софи тихонько усмехнулась, а он вздохнул и заметил её. Они посмотрели друг на друга так храбро и так до нелепости упёрто, как будто решили сыграть в гляделки. Софи, робкая, несмелая, подумала: «Если я сейчас с ним не заговорю, то умру со скуки, просто умру», и только открыла рот, как он помахал ей:       — У тебя случайно не будет яблока? Это было последнее.       Софи рассеянно заметала взглядом, осмотрелась и показала ему спускаться.       Пока бабушка и дедушка дуэтом храпели за дверью, Софи ухватила глубокую миску с фруктами и весело спустилась вниз с громко бьющимся сердцем. Она никогда прежде не знакомилась ни с кем так спонтанно, и никогда ей прежде не приходилось делать что-то настолько случайно.       Они встретились в беседке, и он, увидев фрукты, сразу протянул ей руку:       — Лео. Очень приятно познакомиться, миледи…       — Моё имя Софи, — со смущённым смехом ответила она.       — Первый раз тут? — она кивнула. — Я тоже. Второй день, как приехали с родителями, но уже вроде как всё посмотрели, кроме маяка.       — А мы вот пятый и нигде не были.       — Твои родители не любят выбираться? — они уместились в беседке и жевали.       — Я приехала с дедушкой и бабушкой, — каждое слово выталкивалось из горла с трудом, её колени нервозно бились друг о друга. — Им нравится только море.       — А тебе?       — Мне нравится и море, и горы, и парки. М-м, ещё автобусы. Я бы хотела покататься на автобусе.       — На автобусе можно добраться до маяка. Слышала о нём? Я вот слышал, — он улыбнулся и чуть притянул к себе плечи.       — Софи! Ты куда убрела? — бабушка крикнула с лестницы, и она вскочила, махнула ему рукой, и туфли застучали по ступенькам.       Лео жил в соседнем летнем домике на третьем этаже, как и Софи, и их балконы выходили друг на друга. Через садовую рощу он как-то в тихий час снова пришёл к ней в беседку, чтобы вернуть миску из-под фруктов. Софи почему-то спросила его о туях и кипарисе. Он не сказал, что это вопрос глупый, не посмеялся над ней, и они пошли на качели есть шоколадку. За забором штурмовали деревья, а солнце падало на пятки, и Софи слушала его и удивлённо думала, как много он видел в жизни.       — Ты объехал уже весь свет!       — У моих родителей много друзей, и они не сидят на месте.       — Твои родители очень храбрые люди, — сложив руки на коленках, сказала она.       — Мы поедем на маяк завтра. Они хотят, чтобы вы поехали с нами, — Лео широко улыбнулся, и прядь волос нелепо выпала на его лоб.       — Они знают меня?..       — Я рассказал им.       Софи растерянно проморгала и грустно покачала головой:       — Дедушка с бабушкой не поедут. Они ничего не хотят.       — А тебя одну с нами пустят? Ну, пожалуйста.       И ей стало ещё грустнее:       — Ни за что не пустят.       Лео сделал смешную страдальческую моську, разочарованно ударился лбом о колени и поднялся разлохмаченный.       — Нечестно.       Софи расхохоталась. А на сердце у неё стало неудобно. Может быть, если бы она очень-очень постаралась, то смогла бы поехать вместе с Лео, уговорила бы бабушку, но вместо этого сдалась без боя, подняла белый флаг ещё до сражения.       Следующим утром она увидела его скучно покачивающимся у прилавка с кукурузой и мороженым, бабушка отослала её с пляжа купить чего-нибудь сладенького. Они восторженно друг другу разулыбались, спасённые от смерти пляжного безделья.       — Тут парк недалеко. Пошли? Там такая вейгела!       Софи затопталась, замяла губу и резко кивнула:       — Только бабушке с дедушкой скажу! — купила мороженое и убежала.       А когда прибежала уже в ситцевом платье и в шляпке, Лео протянул ей манговое мороженое и облизнул своё:       — Это я на свои деньги, родительские не трачу, — и улыбнулся как-то криво, не был уверен, правильно, что сказал, или стоило молчать.       Парк был протяжным, запутанным в дорожках из камня, с громкими фонтанами, самыми разными, готическими и индийскими, стойко пахло кедрами и туями, зелень мерцала, бросалась и оставляла прохладные тени. Они умылись в мелком ледяном источнике; Лео с криком сбросил с себя богомола и упал в клумбу, весь исцарапался и долго уговаривал её пойти к охраннику, признаться, что он испортил клумбу. Софи только смеялась, убирала в хвост волосы и думала, что он купил ей мороженое и дал билет сюда, и как ей интересно было смотреть на деревья, проводить рукой по листам. Чуть позже она спутала японскую камелию с магнолией, за что получила сурово-укоризненный взгляд, сказала, что платан болеет лишаем, потому что он пятнистый, и нарвалась на длинную лекцию, а потом весело прыгала у пруда с лягушками. Наконец, они дошли до вейгелы, и скрупулезно объяснявший растения Лео расцвёл:       — Я тут только второй раз, но эта вейгела моя любимая! — он ткнул на высокий куст с розовыми пышно плетущимися бутончиками, они очень напомнили Софи о цветках на торте в её прошлый день рождения.       — Почему именно она?       — Хм-м-м, прошлым летом мы всё лето жили на острове Ява, и около нашего дома росла высокая вейгела. Мы очень здорово жили на острове, и я совсем не хотел уезжать, — Лео уронил голову в куст и долго нюхал, потом сказал: — Я собрал гербарий, хочешь принесу как-нибудь?       Позже они смотрели на корабли, забрели во дворы с домами отдыха и качались на качелях. Он рассказывал ей о Швейцарии, об Индонезии, об острове Пасха, а ей и сказать-то было нечего. Вечером после ужина и после набережной Софи стояла у окна и смотрела на мигающий на другом берегу маяк, на море, на леса в горах; её смущало, каким храбрым был Лео, как его родители смотрели этот мир и насколько всё не так было с самой Софи и с её семьёй. Разгоряченная обидой от этих мыслей, она выбежала на улицу и звонко побежала по ступеням вниз; во дворе горели ночные фонари, она прошла беседку и подошла к забору. Её тень застыла, и она застыла, и весёлый гул шёл по улице за забором. Софи сделала шаг, ещё шаг, дёрнуть бы за ручку и уйти.       — Софи! Ты куда ломанулась? Ночь на дворе! — послышался голос с балкона.       Сжав кулаки, закусив губу, с горькими слезами она вернулась обратно.       Утром она робко заявила, что не пойдёт опять на пляж, что ей скучно и хочется сходить за орехами на рынок. Бабушка недовольно поморщилась, сказала, что у Софи что-то с лицом, возможно, южно-морское раздражение кожи, и дала денег на орехи. Когда калитка закрылась, она сжала купюры и улыбнулась во все лицо, так, что щёки заболели.       Лео ждал у забора детского лагеря «Солнечный» и качался на месте.       — Здесь на каждом углу санатории, лагеря и пансионаты, — он обернулся на вывеску и протянул ей громадный мягкий персик, а Софи взамен положила ему за ухо веточку лаванды. — Куда мы пойдём, миледи?       Он прикоснулся к веточке, порозовев, и уголки его глаз мягко сморщились. Софи поправила шляпу, укусила персик и махнула вперёд.       — Куда глаза глядят.       Ей нравились зелень и море, в городе она никогда не видела настолько ярких цветов, не дышала настолько чистым воздухом. Казалось, в городе целый год она только и делала, что засиживалась в мелком углу своей комнаты и гнулась над тетрадками, щурясь от света настольной лампы. И вся жизнь оставалась где-то за окном, ей совсем не с кем было поговорить. Единственное, что спасало от гибели там, — это попытка объяснить себе, для чего ей эти учебники, эта высшая школа математики, репетиторы, старательные уговоры себя самой продолжать учиться, чтобы однажды вылезти из-за этого стола, из этой комнатушки и увидеть, что весь мир готов к её свершениям. Но здесь же жизнь, не чья-то, а её жизнь зашлась, наконец, движением, так неожиданно и спонтанно.       Размытые облака на небе тянулись мимо дымчатых гор, путаясь с ползущим закатом. Одна половина орехов валялась в номере, другая шуршала у них в карманах. Нанюхавшись специй, заморских сладостей, пахлавы, и халвы, и масел, и трав, Софи и Лео ушли гулять. Он отказался ехать на экскурсию с родителями, а она попросилась не идти на набережную с бабушкой и дедушкой, и теперь они гуляли вместе, что оказалось веселее всяких других путешествий.       Они гуляли, и родилось чувство, что, на какой проулок не свернёшь, там либо спят, либо пьют чай с конфетами, и куда не посмотришь, всюду горы, сосны, сосны. Они прошли дом с густыми зарослями цветов, дом со скрипящей калиткой и дом, где старик тихонько сметал песок с осыпавшихся иголками сосен; и она всё думала, что зайди в любой — и любой из них будет твоим домом.       Нашли лавку, Софи устало растёрла лицо руками. На заборе с надписью «Сдаются комнаты» вились лианы цветов, Лео сказал, что это кампсисы, и протянул руки:       — Ладушки-ладушки,       Пекла бабушка оладушки,       Маслом поливала,       Детушкам давала…       Пятнистая кошка мялась на крыше, бесшумно проехал кто-то на велосипеде, запахло костром. Софи корчила ему мордочки, а он смешно сворачивал язык трубочкой — хитрый, она так делать не умела. Он взял её за руку и потянул, она скривилась, поднывая, устало сопя, и они пошли.       Пройдя совсем немного, Софи снова плюхнулась, не на лавку, а прямо на траву.       — Я не привыкла столько ходить!       — Всё в порядке, — он присел перед ней с веточкой лаванды в верхнем кармане джинсовки. — Смотри, какая гора позади тебя. Я вижу там тропинки, сходим туда?       — Лео, я не вижу горы, — она обернулась, немного лохматая и без шляпы, — это огромный пирог! Я так хочу есть!..       — Накормить тебя?       Она открыла рот и потянулась укусить его руку; он мягко отодвинул её пальцем в лоб и достал из рюкзака большущие пирожки с рисом и капустой, дал ей сока и бисквитные пирожные. Сколько они не виделись, у него всегда было с собой чем её угостить, и Софи за это его полюбила. Они дошли по проулочкам до склона к морю, ограждённого колючим забором с надписью «Проход запрещён». Она пошатала забор, взглянула на идущие в горизонте корабли, посмотрела на мигающий маяк, и стало странно:       — Я всю жизнь стою у этого забора, — Софи подняла голову, она видела Лео снизу вверх. — Всё время тетрадки, репетиторы, учёба, и всё равно я ничего не знаю. Ты другой, совсем не как я, — она увидела своё отражение в его глазах и с глубоким отчаянием произнесла: — Как мне стать похожей на тебя?       Он удивлённо поднял брови, никто никогда не говорил ему такого. Он схватил её за запястье, разгоряченный, возражающий, чувствовавший, что ему есть что сказать, и только смотрел в ответ. В конце концов Лео выдохнул целую пучину мыслей и медленно отпустил её руку. Софи грустно посмотрела и повернулась к морю:       — Мы можем поехать на маяк?..       Лео встрепыхнулся, как на крыльях.       Её не отпустят, она боится лгать, она никогда не уходила так далеко от бабушки с дедушкой. И всё это молча умещалось у Софи на лице. Дрожащей рукой она сорвала цветок с куста и уложила ему в волосы, горло щипало, а сердце надулось, заняло всю грудь и вот-вот должно было лопнуть.       — Но только никому не рассказывай. Это будет нашим секретом, — она произнесла еле-еле слышно.       — Наш секрет, — с зажеванной радостью, чтобы не спугнуть её, он кротко закивал.       Следующим днём Софи лежала на горячих камнях на пляже, слушала, как дедушка с бабушкой разгадывают сканворд, и ей было скучно. И все люди на пляже, нелепые, перекошенные, болтливые, стали её раздражать и были скучными. Ведь Лео, с кем она уже привыкла говорить, был аккуратен, мил и смеялся вполголоса. Они не виделись с утра. В эти страдальческие часы улицы, песни, даже море казались неинтересными, и ей только хотелось поговорить с ним и рассказать, как она перепутала кипарис с барбарисом.       В столовой «Флажок» дедушка завернул салат в салфетку, чтобы забрать с собой, и Софи чуть не умерла со стыда, бабушка же по дороге домой всё перечитывала чек и восклицала над каждой цифрой. Наконец Софи остановилась, твёрдо сжав кулаки, и попросилась погулять. Все трое переглянулись, странно смолкли, а потом она ушла, страшно довольная и победившая неясно кого.       Лео встретил её около высокого аттракциона с двумя сладкими венскими вафлями в руках, она подумала о том, какой он всё-таки прехорошенький, и они пошли по дорожке мимо парка. Ели вафли, говорили о кипарисах и барбарисах и мазали щёки друг друга карамелью. Вдруг Лео свернул, и Софи растерянно запнулась:       — Я там никогда не была.       — Я тоже, и это замечательно, — он протянул ей руку с ласковой улыбкой, что-то было в этом хитрое: — Пошли?       Она посмотрела по сторонам, подул ветер, она придержала шляпку и, взяв его за руку, смело двинулась вперёд.       С набережной было видно вдалеке портовой город, что вечно заволакивало холодной синеватой дымкой. Вдоль дорожки тянулся забор, а из-за него свисали уставшие статные сосны, разбрасывая по сторонам пожелтевшие иголки и шишки. Лео рассказывал о спектакле в Провансе, а Софи сжимала его тёплую руку, и на душе у неё грелось, таяло и смягчалось.       — Что тут? — они остановились у забора с лёгкой паутинкой в резных розах.       — Я слышал, пансионат. Сколько сосен… Всё это — сосны, сосны, сосны. А прямо напротив у них — море. Здорово, наверное, там отдыхать.       — Белка, белка! — она вскочила на носочки, держась за его плечо, и потянулась.       Маленькая коричневая белка с белыми полосками на хвосте ловко карабкалась по стволу сосны вверх.       — Белочка, бело-о-очка, пс-с-с, пс-с-с, — он странно стал потирать два пальца, словно прятал в них что-то.       И белка вдруг перелезла со ствола на ветку и настороженно начала подбираться к ним. Софи восторженно рассмеялась, мягко хлопнула его по плечу и вытянулась ещё выше.       — Белочка, иди сюда! — он смеялся, но продолжал потирать пальцы.       И белка в самом деле подошла ещё ближе, и смех стал ещё громче, возбужденнее, они оба улыбались с широко раскрытыми глазами.       Но Лео белочку перестал интересовать довольно быстро, и та пропала среди шишек.       — Магия! Ты — маг.       — Я не маг, я только учусь.       Он смешно повёл плечами и так нежно посмотрел на неё, как будто они прощались навсегда и как будто он уже лишь вспоминал её там, где-то в будущем. А она склонила голову и несогласно, зло молчала. И всё стало печально одним мгновением: тени веток на траве, забор с паутинкой, горы вдали и звук бьющихся волн, а ещё пансионат со своими тенистыми сосенками тоже весь погрустнел.       Эта свобода, эта сонливая мечтательность дней, в которых они говорили и смеялись, скоро закончится. И как несправедливо, что всё хорошее, всё плохое, всё на свете однажды заканчивается. В этом мало облегчения, одна лишь тоска. Мы всё теряем и ничего не можем сохранить.       Рёбра Софи задрожали от страха: она боялась не справиться без него и понимала всё-таки, что ничего не может поделать.       Автобус отходил без десяти семь вечера, и всё вокруг уже постепенно склонялось к сумеркам. Лео пришлось потянуть за рукав, чтобы она пришла в себя и заняла место. Ресницы тревожно трепетали, Софи жалась, сминала рукава кофты, и как только автобус тронулся, она почти подскочила, чтобы выбежать. Но он посмотрел на неё с затейливой улыбкой и кивнул в окно, где поднимались из-за моря горы и оседал в тумане портовой город. И хотя стараний приложилось не мало и ей удалось сделать над собой усилие, тем страшнее и выше поднимались в Софи волны, чем дальше уезжал автобус. Волны летели, летели, они упирались ей в горло, в голове горели сигнальные красные огни, всё кричало, и только смотря на беспечного Лео с его спокойными голубыми глазами, она как будто становилась смелее, и волны превращались в морскую гладь.       Маяком называли старый мемориал, посвященный храбрым морским войскам. С возвышенности у мемориала открывался вид и на сам маяк, и на торговые корабли, и на бескрайнее море. Когда они вышли из автобуса, Софи уже видела всё издалека, но замерла так, что не сдвинешь с места никакой силой. А, может, одна сила и была такая — он взял её за руку и с кивком пошёл вперёд, и она за ним.       Обычно у мемориала собирались проезжие группы туристов с их смешными открытыми машинками, но в тот вечер вокруг гуляла одна лишь пожилая пара и девушка с фотоаппаратом.       — Бабушка рассказывала, — она зашептала так тихо, что ему пришлось напрячься и склониться к ней, — что здесь всё время бродит пятнистый кот. Похож на породистого. Вроде как он живёт в самом маяке.       Сжимая его ладонь и дрожа всем телом, словно только что вылезла из ледяной воды, она взяла его и за локоть. Они поднялись на небольшой холмик, и оттуда казалось, что корабли разбрелись по всем сторонам моря и плыли в никуда. Оба задумались о том, каким образом моряки ориентируются, как себя чувствуют, если смотрят по сторонам — а там ничего, одно море. И Софи стало снова страшно. Она чуть отвернулась и взглянула на золотое солнце, почти опустившееся за горизонт и оставляющее за собой золотистую дорожку на воде. Она чуть щурилась; ей показалось, что нужно было бы о чём-нибудь подумать, что-нибудь понять, ведь если искусство природы и есть для чего-то, так для того, чтобы люди что-то понимали. Но ей ничего не приходило в голову, кроме того, что становится прохладно и неплохо было бы захватить с собой пиджак.       «Наверное, уж он-то думает о великом, — решила она, — и, наверное, считает, что я тоже могу так думать».       Щёки и глаза Лео залило золотистым светом, и его русые волосы тоже стали похожи на золото. Ей будет грустно, когда они разъедутся, ей так не хотелось домой. Подумать только, как страшно, что время никого не ждёт и оно идёт, даже если не хочется.       По жизни Софи больше всего боялась увидеть что-нибудь чудесное, ей всё казалось, что она не успевает, что чудесное проходит быстрее, чем она успевает понять его и насладиться им. И вот, это снова повторялось, — момент, согревающий сердце, такой драгоценный, а она спрашивала себя, не сон ли, не сидит ли она до сих пор в своей мелкой комнатке. И как будто сама жизнь обтекала её и проходила мимо.       — Как страшно… — прошептала она. — Как страшно жить… Всего так много и всего намного больше будет впереди.       Она грустно переступила на месте и робко посмотрела на него. И вдруг от самой себя её взяло зло, она вздохнула полной грудью и упрямо посмотрела на корабли:       — А что толку от страха? Как жить, если только и повторять: страшно, страшно, страшно! Делать что-то нужно уже наконец! Делать!       Волны ударили о спуск, солнце исчезло, распластав краски, и пятнистый кот, вильнув хвостом, скрылся внизу склона, в траве.