искренне

      Слёзы до боли обжигающе скатываются по щекам, отчего каплями намокают брюки и манжеты рубашки. Вова даже не собирается сдерживаться: рыдает во всю, всхлипывает громко, в школе после их класса всё равно никого нет. Горло по-осеннему першит, глаза щиплют, а голову и вовсе распирает от мыслей и неприятности, что аж тошно, и хочется бить стены.       Вова дурак, Вова идиот, Вова слишком чувствительный плакса, потому что воспринимает всё близко к сердцу, и еле вытягивает четверть без троек, не без помощи репетиторов и парочки одноклассников. Вова не умеет думать серьёзно. Так говорит Лёня, и Приморский, в целом, с ним согласен.       Скрип двери пролетает мимо ушей, из плача Вову вырывают только знакомый, серьёзный, сколько он его помнит, голос и чужая рука на плече.       — Владимир? — От неожиданности дыхание перехватывает, и сердце биться перестаёт. Вова поднимает блестящий мокрый взгляд, через который не сразу видит чёткое очертание мужчины. — Вы что, плачете?       Юноша судорожно пытается заставить руки не трястись и сглатывает два раза так точно, поднимаясь с пола на дрожащих ватных ногах, но в черепной коробке что-то щёлкает, и из глаз опять бегут предательские слёзы, которые Вова так не хочет, чтобы кто-то видел. Но Александру Петровичу, кажется, можно.       Александр Петрович дождётся, пока Вова успокоится, уведёт в кабинет и напоит чаем, не будет расспрашивать о случившемся и просто проявит эмпатию, приводя в рассказе пару примеров из своей любимой литературы, не обращая внимания на лёгкий румянец на щеках Приморского. А потом отпустит домой, настояв на том, чтобы Вова взял его зонтик, ведь на улице дождь. Александр Петрович не будет кричать.       Вова правда внимательно слушает на уроке: внимает каждому слову учителя, стараясь не отвлекаться на язвительные реплики Лёни, шикает единственный раз, ведь уже не в моготу. Но Александр Петрович всё равно строгим голосом поднимает его со стула, повторяя свой вопрос. И, видя, что Вова ответить не в силах, говорит: «останетесь после уроков». У Вовы диссонанс.       Наедине Александр Петрович снова мягок и мил. Он доходчиво объясняет Вове, что ему стоит чуть остерегаться Лёни, ведь тот грубиян и просто далеко-не-лучший-вариант для Приморского, и Вова ему верит. Не поверить нельзя: во всех своих аргументах Романов действительно уверен и прав настолько, что Вове аж обидно. Но Александр Петрович так успокаивающе ведёт по щеке и так нежно касается её губами, что вся печаль мигом испаряется.       — Идите домой, Владимир. Двойку в журнал ставить не буду.       Вова часто задерживается после уроков; позволяет Александру угощать его чаем и кофе, за светскими разговорами о литературе, позволяет сцеловывать со своих губ и щёк первые девственные поцелуи, позволяет касаться везде-везде, где тот захочет. Вова верит его словам о любви так спокойно и наивно, что сам, порой, поражается.       По школе ходит слушок, что у них затесался роман. Александр старательно просит Вову всё это игнорировать и, тем более, — не распространять. Вова тихонько угукает, подставляя шею для очередного поцелуя, и зарывается пальцами в аккуратно уложенные волосы Саши. Всё будет так всегда, и думать об обратном кажется Вове совсем глупым.       Вова лучше совсем думать не будет: он потянется к Сашиным пуговицам, оголит его грудь и будет водить ладонями по ней, вырисовывая незамысловатые узоры на бледной, как смерть, коже. Вова отдаст себя всего, лишь бы Саша ещё хотя бы раз сказал, как ценит в Вове его чувствительность и эмоциональность.       Вова — круглый отличник по литературе и русскому — это не остаётся незамеченным.       В один вечер, когда родители думают, что он на ночёвке, Вова разрешает снять с себя и рубашку, и брюки, и бельё и, совершенно не задумываясь, проведёт с Сашей всю ночь, наслаждаясь каждым моментом, каждым «умничка» с уст Саши, сказанным таким трепетно-томным голосом. Наутро он пропускает физику и специально путает рубашку, надевая большую поверх бадлона, еле-еле скрывающего багровые пятнышки на шее. Так повторяется не единожды.       — Владимир, боюсь, сегодня не смогу с вами задержаться, мне нужно съездить к отцу. — Аргумент не единичный, и Вова искренне его понимает, не смея настаивать.       Слёзы до боли обжигающе скатываются по щекам, отчего каплями намокают и так мокрые брюки и манжеты рубашки. Александр Петрович уехал не один, не предложив свой зонтик в дождь.