Свобода на двоих

      Хёнджин, единственный сын потомков чистокровной породистой семьи Хван, по-настоящему достойный наследник. Мягкие, привлекательные черты лица, не оставляющие никого равнодушным, лощеная черная шерсть на острых кошачьих ушах и хвосте, всегда идеальная укладка, подчеркивающая изящность молодого человека, и, словно вишенка на торте, сшитая специально для него личным портным роскошная одежда. Хёнджин подобен произведению искусства, от которого невозможно оторвать взгляд, хочется любоваться им вечно, даже не моргая, пока глаза способны видеть.       Хван тот редкий случай, когда за прекрасной наружностью прячется не менее прекрасная натура. Вежливый, скромный, внимательный, он очаровывает любого, стоит словам сорваться с его пухлых губ цвета фарфоровой розы. Поклонницы и поклонники чуть ли не в очередь выстраиваются, ловя каждое движение Хёнджина, готовые исполнить любую прихоть молодого аристократа, стоит ему подать хоть малейший намек. А Хван только смущенно улыбается, отводя взгляд в сторону, замечая безграничное восхищение и преданность в чужих глазах.       Его судьба, как единственного наследника, уже давно расписана. Огромные деньги уходят на лучших преподавателей, чтобы Хёнджин мог стать идеальным преемником своего отца, продолжая семейное дело. Выгодная партия для брака почти подобрана, а само торжество уже очень долго и тщательно планируется. Хван принимает все старания родителей с благодарностью, прикладывает все силы, чтобы соответствовать их ожиданиям, заставляя их чуть ли не сиять от гордости.       В общем, Хёнджина можно просто описать одним словом — идеал.       Только вот, давно известный факт — не существует ничего идеального.       Никто не спрашивал Хёнджина, хочет ли он быть достойным наследником, идеальным преемником и хорошим, послушным сыном. Никто никогда не спрашивал, чем он на самом деле хотел бы заниматься. Никто никогда не спрашивал, хочет ли он жениться на девушке из такой же чистокровной семьи, которую видел от силы пару раз на балах и приемах. Ему всегда лишь указывали.       А жизнь по чужой указке, как правило, быстро начинает утомлять.       Хёнджин слишком долго ограничивал себя в желаниях, поступках, чувствах, не обладая достаточной решимостью разрушить выстроенные родителями вокруг его жизни воздушные замки. В конце концов, он не смог отказать себе в одной маленькой и безобидной, как изначально казалось, шалости.       Шалости по имени Ли Минхо.       Минхо не многим старше Хёнджина, но, в отличие от молодого аристократа, росшего в роскоши и заботе, был вынужден столкнуться с тяготами жизни в слишком раннем возрасте. Он рос в условиях, где изголодавшиеся беспородные бродяги готовы разорвать друг другу глотки за кусок хлеба. О нормальной еде и речи не шло. Только трудолюбие и упорство позволили Ли вырвать билет в «лучшую» жизнь — жизнь прислуги в сверкающем золотом особняке семьи Хван.       Минхо, откровенно говоря, всю эту аристократию на дух не переносит. У него в голове не укладывается, как возможно такое, что у одних есть все, а у других — ничего просто по факту рождения. И вместо того, чтобы проявить милосердие, хотя бы немного помочь нуждающимся улучшить качество жизни, породистые аристократы лишь смотрят на беспородных свысока, как на мусор под ногами. Как будто это их вина, что они не родились в нужной семье. Мерзость.       Минхо почти всегда молчит, в случае чего обходясь односложными фразами, и не поднимает глаза, когда есть шанс встретиться взглядом с аристократом. Потому что ничего, кроме холодной ярости и ненависти они в его глазах не увидят. Ли душит эти чувства изо всех сил, стараясь сдерживать себя от того, чтобы не расцарапать эти самовлюбленные сытые лица, потому что работа в особняке — единственный способ прокормить семью и себя. Гордость — последнее, чем ему хотелось жертвовать в поисках вариантов отсрочки голодной смерти или смерти в драке за черствый краешек хлеба. Но иногда лишь по-настоящему большие жертвы могут принести результат.       Как случилось так, что холодные, разрывающие душу чувства по отношению к Хёнджину, как к очередному породистому выскочке, сменились теплотой и трепетом в груди, Минхо все еще не может объяснить даже себе. Дело ведь даже не в вежливости и скромности Хвана: это лишь игра для поддержания образа идеала, перед Ли молодой аристократ предстает в совершенно ином свете.       Когда на Хёнджина, по крайней мере, как тому кажется, не устремлена ни одна пара глаз, скромная улыбка и смущенный взгляд из-под полуприкрытых век на его лице сменяются отстраненностью с тенью грусти. Окружающий мир для Хвана словно перестает существовать, и сам он как будто находится где-то очень далеко от своей просторной светлой комнаты, которая давит на молодого аристократа своей роскошью и, местами, даже вычурностью. Пару раз Минхо заставал Хёнджина сосредоточенно выводящим пером аккуратные линии на обратных сторонах писем, которые любой другой без лишних колебаний выбросил бы в камин. И в каждый из этих разов Хван, заметив чужое присутствие, поспешно прятал все в ящике стола, будто Ли ловил его на чем-то постыдном.       Хёнджин в принципе рядом с прислугой чувствовал себя как-то неловко и неуютно. То и дело пытался как-то подлезть под руку, забрать постельное белье из чужих рук, чтобы сменить самостоятельно, в ответ на что получал недовольное шипение Минхо; пару раз приходил на кухню до наступления времени приема пищи, чтобы самому забрать поднос с едой и отнести его в свою комнату или в столовую, но и оттуда его пытались как можно аккуратнее прогнать. Он всегда благодарил работников за простое выполнение обязанностей, тогда как вся остальная аристократия, в том числе и старшие Хваны, лишь смотрела на них свысока, принимая все как должное. Сначала Ли считал его странным. Пока не понял одну простую вещь.       — Минхо, — Ли застывает со стопкой белья в дверях комнаты наследника, удивленно вскидывая брови. Обычно Хёнджин сохранял молчание все то время, что слуга находился в его комнате, выполняя свои обязанности, поэтому услышать чужой неуверенный голос действительно неожиданно. Минхо оборачивается, на мгновение встречаясь со смущенным взглядом молодого аристократа, и тут же опускает глаза на длинные пальцы Хвана, нервно теребящие манжеты на рукавах рубашки. — У тебя… у тебя есть еще какие-нибудь дела сейчас?       Ли задумчиво сводит брови. Время уже позднее, поэтому ему осталось лишь отнести белье в прачечную и навести порядок на кухне. Минхо поджимает губы и, тихо вздохнув, отвечает:       — Есть еще пара дел, которые мне нужно выполнить. Вы что-то хотели?       — Я… — Хван вцепляется в свой рукав. — Не мог бы ты… поговорить со мной?       Ли не может сдержаться от того, чтобы поднять удивленный взгляд на молодого аристократа. Тот же, опустив голову, разглядывает гладкие темные доски на полу, закусив нижнюю губу. Минхо был готов к любой просьбе, но эта поставила его в тупик.       — Прошу прощения, боюсь, я не лучший собеседник для Вас, — после недолгой паузы отвечает слуга, низко кланяясь, и собирается покинуть чужую комнату.       — Тогда, — чужой голос вновь заставляет застыть на месте, — не мог бы ты остаться со мной ненадолго и… помолчать?       Каждая фраза Хёнджина удивляет Минхо все больше и больше. Хван невероятно странный, но Ли, как слуга, обязан исполнять любые, даже абсолютно бессмысленные его просьбы. Поэтому он вновь кланяется с негромким «как Вам будет угодно» и остается стоять на своем месте, упершись взглядом в стопку белья в своих руках. Хёнджин садится на край постели и после минутного молчания вновь неуверенно подает голос:       — Ты можешь присесть.       Минхо благодарно склоняет голову и, сделав несколько шагов обратно вглубь комнаты, опускается на самый край мягкого дорого кресла. Хван прижимает колени к груди, обнимая свои ноги руками и тонким хвостом, и больше не издает ни звука. Ли не знает, как реагировать на всю эту странную со всех сторон ситуацию. Но в голове начинает зарождаться догадка.       Минхо уходит после тихого «спасибо», принимая его за знак того, что чужая просьба выполнена. А спустя некоторое время просьба повторяется. Потом еще раз. И еще. Пока в конце концов догадка не закрепляется в голове Ли.       Хёнджину одиноко.       Минхо никогда не видел, чтобы младший Хван с кем-то близко общался. Нет, конечно, в особняк приезжали другие аристократы и аристократки для личных встреч с Хёнджином, но, поднося гостям чай, Ли замечал, что наследник держит дистанцию. Обходится вежливыми общими фразами, не поднимает личных тем, ограничиваясь отстраненными обсуждениями погоды, балов и деловых приемов. А после этих встреч слуга не раз заставал молодого аристократа устало свернувшимся клубочком на своей большой мягкой постели.       Хёнджину безумно одиноко.       — У тебя очень красивый окрас, — неожиданно подает голос Хван во время очередных безмолвных посиделок.       Минхо равнодушно смотрит на свой пушистый рыжий, с тонкими песочными полосками, хвост, спокойно лежащий на кресле рядом с бедром.       — Благодарю Вас. Но с Вами мне не сравниться.       — Не знаю, — аристократ пожимает плечами, — в черном нет ничего особенного.       В памяти Ли всплывают образы его беспородных соседей, чей черный мех выгорал на солнце безобразными бурыми пятнами.       — Но Ваш черный ровный и глубокий. Как черный турмалин, — Минхо замечает брошенный Хёнджином взгляд на кольцо, украшающее его указательный палец. — Выглядит действительно красиво.       Слуга не льстит и не пускает в ход привычную напускную вежливость. Ему действительно нравится окрас Хвана. До встречи с его семьей он даже не предполагал, что мех может быть такого глубоко черного цвета. Впрочем, у аристократов есть все возможности, чтобы поддерживать окрас в идеальном состоянии.       — Спасибо, — смущенно бормочет под нос Хёнджин, непроизвольно взмахивая хвостом и чуть опуская уши. В комнате повисает недолгая тишина, пока Хван не решается заговорить вновь: — А можешь… рассказать о своей жизни до того, как пришел работать в наш дом?       Минхо прищуривается, глядя на аристократа, который, поджав губы, смотрит куда угодно, но не на слугу. Кончик хвоста подрагивает, выдавая волнение Хёнджина. Ли не уверен, что сможет сдержаться от гневной тирады, если откроет рот. Он делает глубокий вдох и гипнотизирует стопку белья на своих коленях.       — Почти постоянный голод, вонь и мысли о том, что следующая зима может стать последней. Вероятность, что в любой момент на пороге может появиться кто-то, кому повезло чуть больше, кто сильнее, чем я и, тем более, мой отец, и лишить нас хоть какого-то дома. Постоянная необходимость доказывать другим, себе, жизни, что на что-то способен. Не прекращающаяся борьба.       Ли замолкает, и в комнате повисает тишина. Воздух как будто становится тяжелее, давит на плечи и грудь. Минхо «повезло» попасть в богатый дом, но его семья все еще вынуждена жить в ужасных условиях. Пусть он и помогает им по мере своих возможностей, многого сделать для них все равно не может.       — Мне… — Хёнджин шмыгает носом. — Мне жаль.       Минхо стискивает зубы и сжимает до побелевших костяшек белье, вскидывая голову, и уже готов послать к черту и вежливость, и самого Хвана. Ему не нужна жалость какого-то аристократишки. Но встречается с блестящими от слез глазами и теряется.       Он был готов встретить в чужом взгляде высокомерие, снисхождение, отвращение, что угодно, кроме слез. И он понятия не имеет, как на них реагировать.       — Прости, — Хёнджин прячет лицо в коленях, а его голос звучит так виновато, что Минхо даже не уверен, за что именно тот извиняется: за свои слезы или же за то, что слуге пришлось пройти через весь этот кошмар, прежде чем попасть в лучшие условия.       Ли чувствует какой-то укол в груди. Имеет ли он право злиться на Хвана? Тот еще не родился, когда голод и холод стали для Минхо привычными. Хёнджин ни разу не показал ни намека на пренебрежение к кому-либо, кто не мог похвастаться чистотой своей родословной. На прислугу смотрел всегда как-то неловко и виновато. Ли даже как-то застал Хвана на кухне в попытках приготовить себе перекус самостоятельно, чтобы никого не утруждать.       Минхо все еще ненавидит аристократию. Но Хёнджин отличается от всех этих высокомерных придурков, не видящих ничего дальше своих вычесанных хвостов. Исключение из правила.       Ли поджимает губы, оставляет белье на кресле, а сам подходит ближе к Хвану, присаживаясь перед ним на корточки и протягивая платок. Над острыми коленями показываются покрасневшие глаза, и молодой аристократ принимает платок, бормоча извинения и благодарности. Хёнджин, несмотря на свой высокий рост, кажется сейчас таким маленьким и беззащитным. Минхо теряется в клубке противоречивых чувств.       — Прости, — Хван, кажется, повторяет извинение уже в сотый раз, теребя в руках платок. — Просто… — он поджимает губы и чуть прищуривается, видимо, борясь с вновь подступающими слезами. — Могу я обнять тебя?       Ли удивленно вскидывает брови, но все-таки неуверенно кивает. Собирается уж было подняться, но аристократ сползает с кровати на пол быстрее и мягко обнимает слугу за плечи, укладывая подбородок на одно из них. Минхо закрывает глаза и прислушивается к своим ощущениям. Это странно и кажется чем-то неправильным, но, тем не менее, он не чувствует отвращения, дискомфорта или привычной злости. Сочувствие Хёнджина выглядит искренним, и слуга не находит ни одной причины относиться к нему с каким-то негативом, пусть тот все еще один из ненавистных ему аристократов.       Все как-то начинает меняться после того разговора. Хван все еще осторожничает, но все чаще прерывает тишину во время уже привычных молчаливых посиделок, которые Ли в какой-то момент начинает воспринимать как часть своих обязанностей. Но, в отличие от других дел, взваленных на его плечи, эта «обязанность» не давила. Может быть, только в самом начале. Откровенно говоря, Минхо даже в глубине души рад, что молодой аристократ выбрал его в качестве собеседника, помогающего избавиться от чувства одиночества, ведь и у него самого не было не то что друзей, даже каких-то знакомых, кроме семьи. Конечно, он мог переброситься парой фраз с другими слугами, но не более того. А этого было мало.       Постепенно время, проводимое с Хваном, перестает восприниматься Ли как часть работы. И после нескольких уверенных шагов навстречу, в попытках выстроить со слугой более близкие отношения, Хёнджин делает осторожный шаг назад. Смущенно отводит глаза, говоря о том, что ему слишком неловко постоянно отрывать Минхо от обязанностей ради такой глупой прихоти. Но Ли остается сам. Как-то незаметно чужие рассуждения стали зоной комфорта, в которой слуга мог расслабиться после загруженного в заботах дня.       — Это все так странно, — Хёнджин лежит на кровати, растянувшись во весь рост, разглядывая потолок, сцепив руки чуть ниже груди. Минхо сидит на второй половине постели, по настоянию аристократа, скрестив ноги и сложив руки на коленях. — У одних нет абсолютно ничего, кроме свободы. Ну, то есть, вы ведь можете заниматься чем угодно, на что хватит желания и сил. Мы ведь, по сути, полностью зависим от вас, — Хван поворачивает голову к слуге, но, встретившись с ним взглядом, снова отворачивается к потолку. — В то же время у других есть все. Но не свобода. Наша жизнь расписана наперед уже с рождения.       Ли молчит. Он, честно, даже не знает, что на это можно ответить. Аристократ, в общем-то, прав. У них есть деньги, связи, власть, но вся их жизнь поддерживается засчет беспородных, как-то пробившихся чуть повыше из самых низов. Аристократы не занимают должности, ниже управленческих, но за это платят отсутствием свободы выбора. У Минхо непроизвольно дергаются уши и покачивается свисающий с кровати хвост из-за размышлений.       — Прости, — Хёнджин поднимается на локтях и придвигается к изголовью кровати, опираясь на нее спиной. Слуга выныривает из своих мыслей, заинтересованно склоняя голову. — Тебе, наверное, все это кажется ерундой, после того, через что ты прошел. То есть, моя проблема отсутствия свободы такая пустяковая по сравнению с отсутствием возможности регулярно питаться и возможностью в любой момент оказаться на улице. Мне грех на что-то жаловаться.       — Нет, Вы правы, — Хван отрывается от разглядывания своих аккуратных длинных ногтей и поднимает глаза на задумчивое лицо Ли. — В своих рассуждениях о свободе, зависимости. Но, наверное, большинство аристократии такая система устраивает, иначе она не продержалась бы так долго. Проблема только в том, что Вы не большинство.       — Поэтому мне остается только смириться, — Хёнджин грустно улыбается, снова отворачиваясь, стоит ему встретиться взглядом с Минхо.       — Всегда можно попытаться что-то поменять, — Ли пожимает плечами.       — В одиночку весь мир не изменить.       — Не обязательно менять весь мир, чтобы изменить свою жизнь. Она ведь, в отличие от мира, в Ваших руках.       — Иногда я в этом сильно сомневаюсь.       Слуга не находится, что ответить. А Хван чуть прищуривается, борясь с подступающими слезами. Его жизнь целиком и полностью находится в руках его родителей. Максимум, который он может себе позволить, — небольшая шалость, вроде дружбы со слугой. Настоящей дружбы.       Весь круг общения Хёнджина был тщательно подобран родителями, как вести себя с этими людьми доходчиво объяснено. С Ханами нужно быть вежливым, они влиятельны, но слишком доверять им не стоит: черт знает, что у них на уме. Чхве можно подпускать ближе. Именно сын одной из ветвей этой семьи — «лучший друг» Хвана. То есть просто тот, кто появляется в их особняке чуть чаще других, и перед кем нужно улыбаться чуть мягче, обсуждая погоду и цвет платья госпожи Чо на недавнем балу. Хёнджину всегда хотелось хоть какой-нибудь искренности, хоть какой-нибудь самостоятельности в выборе того, с кем общаться.       И он выбрал.       Выбрал маленькую шалость в лице Ли Минхо. Даже искренне радовался, когда холодная стена между ними дала трещину, и слуга стал действительно походить на настоящего друга, с которым можно поговорить именно о том, что действительно волнует, что не выходит из мыслей, а не о том, о чем принято говорить. Радовался, пока не понял, что его маленькая шалость стала его слабостью.       Хёнджин не понимает, в какой момент что-то пошло не так. Не понимает, когда перестал чувствовать себя спокойно и уверенно без Минхо рядом. Не понимает, когда потерял всякий интерес к прилизанным породистым аристократам, важно расхаживающим по большим залам очередного особняка. Не понимает, в какой момент все его мысли стали крутиться вокруг рыжего слуги, с виду отстраненного и холодного, но на самом деле такого внимательного.       — Вы ведь специально дождались, пока я поднесу Вам и господину Хвану чай, чтобы именно я сопровождал Вас на прогулке по саду? — в голосе Минхо слышатся нотки веселья, и Хёнджин чувствует, как на лице начинает расцветать румянец.       — Это просто случайность, — смущенно бормочет Хван, разглядывая пышные розовые кусты.       — Как скажете, — соглашается Ли, но оба понимают, насколько неубедительно звучит оправдание аристократа.       Хёнджин невесомо ведет пальцами по лепесткам и листьям цветов, пока они продвигаются вглубь сада, и старается не думать о том, как скоротечна их красота. Цветам отведен лишь короткий сезон, чтобы очаровать наблюдателей, а после скинуть нежные лепестки, превращаясь в колючие безжизненные заросли. Хвану это кажется несправедливым. Большую часть своей жизни растения готовятся к мгновению роскоши, чтобы вскоре вновь завять на долгие месяцы. А жизнь однолетних растений еще печальнее.       Пчела появляется из едва раскрывшегося розового бутона перед Хёнджином слишком внезапно. Он не успевает сообразить, что насекомое не заинтересовано в нем и улетает в совершенно ином направлении, и, прижав уши к голове, в испуге отскакивает от куста, сталкиваясь спиной с Минхо. Хван резко оборачивается к Ли и тут же виновато опускает глаза.       — Все в порядке, — опережает чужие извинения слуга. — Будьте аккуратнее.       Хёнджин глупо открывает и закрывает рот несколько раз, не уверенный в том, стоит Минхо поблагодарить или все-таки извиниться, пусть тот и сказал заранее, что все в порядке. Хван хмурится и непроизвольно дергает ухом, когда слышит чужой смешок. Он поднимает глаза, но лицо Ли все такое же спокойное, как и всегда.       — Знаешь, Минхо, — Хёнджин садится на лавочку под пышной грушей в глубине сада и жестом предлагает слуге сесть рядом. Тот не отказывается, — я не хочу, чтобы ты думал, что я от скуки играюсь с тобой, — Хвану страшно продолжать, но лучше сказать об этом самому, чем собирать себя по частям, когда возможная собственноручно выстроенная иллюзия рухнет в самый неподходящий момент. — Я всегда хотел быть с кем-нибудь искренним и получать искренность в ответ. Но я понятия не имею, как по-настоящему строятся отношения между людьми, и, вероятно, напортачил с самого начала, поэтому… — аристократ делает глубокий вдох, прежде чем закончить. — Если мое общество для тебя в тягость, если я только отвлекаю и мешаюсь… Ты можешь сказать об этом, и я больше не посмею тебя тревожить.       Хёнджин поджимает губы и с трудом сдерживается от того, чтобы зажмуриться, ожидая чужого ответа. Возможно, стоило сказать об этом с самого начала, когда он еще не успел так сильно привязаться к Минхо, но думать уже слишком поздно.       — Молодой господин, — мягко начинает Ли, и Хван все-таки закрывает глаза, хмурясь, — признаюсь честно: я не испытываю симпатии к аристократии, скорее, наоборот, — Хёнджин не замечает, как от напряжения даже перестает покачивать хвостом, замирая. — Но Вы так сильно отличаетесь, что иногда я сомневаюсь, что Вы не плод моего воображения, что я попросту не придумал Вас, устав от жестокости. Я благодарен Вам за то, что Вы доверились мне, потому что время с Вами — мой отдых и мое спокойствие.       Слуга замолкает, а молодой аристократ наконец отмирает, в легком неверии глядя на носки своих ботинок. Сердце учащает свое биение. Безумно хочется обнять Минхо прямо сейчас, но Хёнджин изо всех сил держит себя в руках, подставляя лицо набежавшему легкому ветерку.       — Спасибо, — тихо отвечает Хван. — Спасибо, что дал мне шанс.       — Это мне стоит благодарить Вас, — качает головой Ли.       — Можешь обращаться ко мне на «ты», — поджимает губы аристократ. — И по имени.       Минхо стал заглядывать в комнату чаще, под предлогом того, что принес молодому аристократу перекус, о котором тот на самом деле не просил, потому что ему слишком неловко отвлекать слуг от других обязанностей. Всегда внимательно слушал, о чем бы Хёнджин ему не рассказывал. Готов был остаться с Хваном допоздна, откладывая последние приготовления к следующему дню и жертвуя и без того немногочисленными часами своего сна. Укрывал молодого аристократа одеялом, когда тот, либо увлекшись своими рассуждениями, либо заслушавшись чужим голосом, засыпал прямо в одежде.       Хёнджин осознает, что Минхо стал его слабостью, когда очередной разговор за семейным столом о поиске партии для женитьбы вызывает в нем более яркие эмоции, чем просто тихую грусть и жалость к себе. Хван держится изо всех сил, чтобы не показывать родителям, как сильно его пугает перспектива связать свою жизнь с нелюбимой, какой ужас на него нагоняет мысль о том, что ему нужно будет продолжить род и воспитывать детей, чья судьба точно так же, как и его, будет предопределена уже с рождения. Его начинает подташнивать.       Хёнджин запирается в комнате, свернувшись клубком на кровати. Мысли в нарастающей панике мечутся в черепной коробке. Слова Ли о попытках изменить свою жизнь крутятся навязчивой идеей, но Хван, кажется, впервые понимает, насколько бессилен. Он просто очередная марионетка в затянувшемся на несколько десятков лет дешевом спектакле.       Стук в дверь заставляет подняться с постели. Фигура Минхо на пороге не приносит ожидаемого спокойствия, а только оставляет на сердце новую трещину. Если бы только Хёнджин действительно был в силах что-то менять.       — Что-то случилось? — уши Ли встревоженно дергаются, когда он проходит в комнату и оставляет белье на комоде.       — С чего ты взял? — Хван предпринимает попытку слабо улыбнуться.       — Выглядите еще более разбитым, чем обычно.       Хёнджин поджимает губы и опускается на край кровати, упираясь взглядом в гладкие доски пола. Минхо почти неслышно садится рядом. Он ничего не говорит больше, но Хван знает, что слуга готов выслушать все, что терзает душу аристократа.       — Родители снова говорили о моей женитьбе.       Ли молчит, а Хван не может заставить сказать себя что-то еще. Да и что говорить? Он уже не раз признавался в том, что не хочет продолжать свой род. Только теперь у этого есть еще одна причина.       — С тем, как ответственно они подходят к этому вопросу, я думаю, у Вас будет очень хорошая невеста. Может, Вы будете даже счастливы в браке, — Хёнджин слышит, как тяжело даются Минхо эти слова, а тот и сам не понимает, почему с каждым разом ему становится все больнее из-за предстоящей и, вероятно, скорой женитьбы молодого аристократа. Уж слишком часто старшие Хваны стали говорить об этом. Возможно, уже даже выбрали подходящую претендентку.       Хёнджин поднимает на слугу глаза и, кажется, впервые не отводит их, встретившись с Минхо взглядом. Ли говорил, что мех аристократа похож на черный турмалин, но сам Хван видит блеск драгоценных камней только в чужих глазах. Он не понимает, почему боялся слишком долго смотреть на них раньше. Возможно, где-то в глубине души понимал, что рискует быть завороженным их блеском окончательно.       Хёнджин наклоняется ближе к Минхо, неосознанно прижимая уши к голове, и мягко трется кончиком носа о чужой. Ли не отстраняется, вообще никак не двигается, только опускает веки, позволяя Хвану заметить подрагивающие ресницы. А тот, сглотнув вязкую слюну, нерешительно накрывает чужие губы своими. Хёнджин зажмуривается, и чувствует только мягкость губ и ноющее, мечущееся в груди сердце.       Он мысленно умоляет слугу оттолкнуть его сейчас, обсыпать оскорблениями и сбежать прочь из богатого дома. Потому что так будет проще. Да, больно в первое время, настолько, что захочется вырвать эту постоянно ноющую мышцу из груди и растоптать в кровавую кашу, но проще. Потому что Минхо — надежда, которая не дает смириться с решенной за него судьбой.       Но Ли не отталкивает. Мягко целует сначала верхнюю, потом нижнюю губу, а когда Хван чуть отстраняется, почти невесомо кладет руку на чужую щеку и продолжает аккуратный и нежный поцелуй. Хёнджин не замечает, как начинает мурлыкать. Впервые во взрослом возрасте. А в месте с тем из-под закрытых век по щекам скатываются слезы. Минхо, почувствовав соленую влагу, намеревается отстраниться, но аристократ не позволяет ему этого сделать, вцепившись в тонкую ткань рубашки на спине.       Хван отстраняется на мгновение, но, услышав тихое чужое мурчание, не может сдержаться от того, чтобы вновь припасть к губам Ли. Хёнджина буквально разрывает от чувств, ему и хорошо, и плохо одновременно. Он хочет остановить течение времени, чтобы остаться в этом моменте навсегда и больше не вспоминать о том, что происходящее сейчас — против правил, что за стенами этой комнаты у него другая жизнь, как будто принадлежащая другому человеку, а не ему самому. Как же это все жестоко.       Хёнджин утыкается носом в чужую шею, где мурчание слышно громче, так и не отпустив ткань рубашки. Молчание между ними наконец становится по-настоящему комфортным. Да и слова сейчас не нужны. Переплетенные хвосты и тихое урчание двоих говорят намного больше любых слов.       — Минхо, — Хван трется носом о изгиб чужой шеи, вызывая у слуги новую волну мурчания, — пожалуйста, пообещай, что будешь рядом. Пожалуйста.       — Молодой господин, Вы…       — Хёнджин. И «ты», — прерывает аристократ. — Я уже давно говорю, что ты можешь обращаться ко мне без всех этих глупых формальностей.       И оба понимают, что эти самые формальности — последняя стена, оставшаяся между ними, последняя граница. И разрушить ее, переступить — значит отрезать обратные пути к отношениям слуга-господин. Затянувшееся молчание начинает давить. Хёнджину страшно. Но Минхо, черт возьми, страшно не меньше.       Ли отрицал, что в какой-то момент стал относиться к младшему Хвану иначе. Отрицал, что это особое отношение связано с расцветающей в груди симпатией, а не с тем, что молодой аристократ — исключение из правила. Отрицал до того момента, как его губы встретились с губами Хёнджина, и что-то отрицать стало просто глупо и бесполезно. Но смириться с собственными чувствами все еще тяжело. Потому что чувства совершенно непрошеные и неправильные, с какой стороны ни взгляни.       Только вот, если он сейчас струсит, собирать сердце по осколкам придется не только ему, но и Хвану. А тот и так слишком настрадался, чтобы, наконец найдя надежду и опору в чужом лице, вновь разочароваться.       Все не должно быть так. Это слишком жестоко. Как было бы проще, если бы Хёнджин был обычным высокомерным аристократишкой. Но когда вообще в жизни Минхо что-то было просто?       — Хёнджин, — Ли почти шепчет, а уши Хвана непроизвольно дергаются из-за того, как непривычно, но приятно звучит его имя из чужих уст, — ты обязательно со всем справишься.       — Только если ты будешь рядом со мной, — почему-то тоже шепчет в ответ аристократ.       — Буду, — слуга невесомо касается губами волос у основания уха, отчего то забавно дергается, вызывая нежную улыбку. — Обещаю.       — Останешься сегодня со мной? — Хёнджин с трудом выпустил Минхо из объятий, чтобы тот все-таки поменял белье на постели, а сейчас не хочет расставаться с ним даже на ночь. — Пожалуйста?       Ли мягко улыбается, и Хван готов поклясться, что эта улыбка — самое красивое, что он видел в жизни. Красивее только блеск чужих темных глаз. Минхо аккуратно почесывает Хёнджина за ухом, и тот прикрывает глаза, мурлыча. Слуга закусывает губу и убирает руку.       — Ты делаешь меня таким слабым, Хёнджин. Но мне все еще нужно закончить дела по дому, прежде чем я буду свободен.       — Я дождусь, — Хван перехватывает чужую руку и сплетает их пальцы. — Только пообещай, что придешь.       — Как-то много обещаний для одного вечера, — Ли выглядит так серьезно, что аристократ на мгновение пугается. — Обещаю.       Слуга на несколько секунд крепко сжимает чужую руку, прежде чем отпустить и выйти из комнаты. Хёнджин падает спиной на свежую постель и неверящим взглядом упирается в потолок. Все произошедшее кажется каким-то сном. Он зажмуривается, почти уверенный в том, что, когда откроет глаза, увидит пробивающиеся сквозь запахнутые шторы тонкие солнечные лучи и услышит щебет утренних птиц. Но обстановка не меняется: за окном все еще вечерний полумрак, а в особняке и за его пределами царит тишина. Сердце бьется в бешеном ритме, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Не сон.       Радость борется со страхом. Его настоящие, искренние чувства наконец не выбросили на помойку, для верности припорошив землей. Минхо принял их. И с полной серьезностью пообещал быть рядом. Но Хёнджин не может насладиться приятными ощущениями в полной мере. Тревога из-за того, что может произойти, если кто-то посторонний вдруг об этом узнает, сжимает грудь тисками. Хван боится представлять, каких масштабов будет скандал. И он даже не о себе волнуется, а о Ли, с которым точно церемониться не будут, обвинив во всех грехах.       Сердце и тревожность немного успокаиваются, когда Минхо, как и обещал, возвращается. Хёнджин сворачивается клубочком у него под боком, болтает о каких-то глупостях, о которых не вспомнит наутро, как будто боится, что если замолкнет хоть на секунду, то слуга уйдет или растворится в воздухе, на этот раз действительно оказавшись частью сна. Ли гладит его по голове, не перебивая, пока Хван на самом деле не проваливается в сон. А после не находит в себе сил уйти.       Хёнджин во сне тычется в него носом, словно слепой котенок, и у Минхо сжимается сердце. Молодого аристократа и до этого хотелось защищать из-за того, каким потерянным и разбитым тот выглядел всегда, а сейчас переполняющая грудь нежность только многократно усиливает это желание. Безумно хочется помочь ему выбраться из замкнутого круга аристократической жизни, но, как Хван однажды сказал, у Ли нет ничего. Он может только быть рядом, как и обещал.       Совместное утро кажется лучшим в жизни обоим. Минхо оставляет мягкие поцелуи на лице Хёнджина, заставляя его проснуться, и отдает всю нежность чужим губам, когда аристократ все-таки открывает глаза и, сладко мурлыча, трется щекой о плечо. К сожалению, и этот момент не длится долго. Ли приходится оставить Хвана, выскользнув из комнаты незаметной тенью, чтобы приступить к своим обязанностям. Повезло, если никто не заметил его отсутствия в комнате ночью.       Хёнджин очень скоро привыкает к чужому теплу рядом. Ночи, когда Минхо все-таки не может оставаться, кажутся самым тяжелым испытанием, и аристократ отчаянно ищет встреч со слугой в длинных коридорах особняка, чтобы хоть мимолетно, но поделиться с ним скопившейся в недолгой разлуке нежностью.       Держать себя в руках при посторонних невыносимо тяжело. У Хвана сердце изнывает от невозможности коснуться Ли, когда тот рядом. Хочется наплевать на все и всех, обнимать его, целовать, сплетать пальцы и хвосты, кричать о своих чувствах во всеуслышанье.       Только кому от этого будет лучше?       Но даже несмотря на то, как сильно Хёнджин старался сдерживаться, в особняке начинают обо всем догадываться. По многозначительным взглядам, которые эти двое бросают друг на друга, по особенным интонациям при обмене, казалось бы, абсолютно обычными фразами, по тому, как рьяно младший Хван влезает, когда его отец отчитывает Ли за какую-то незначительную оплошность, хотя до этого мог лишь смущенно отводить глаза, пусть и чувствовал несправедливость в ругани отца.       И все эти мелочи действуют старшим Хванам на нервы.       Увлекшиеся чувствами Хёнджин и Минхо понимают, что допустили ошибки, когда на плечи Ли ложатся обязанности в другом крыле особняка, где обитают родители Хвана, а к молодому аристократу приставляют их личную горничную: женщину в возрасте с бело-серым окрасом. Слугу нагружают какими-то бессмысленными поручениями так часто, что у него едва остается время дышать, а о встречах с молодым аристократом не может быть и речи.       Последним ударом становится внезапно найденная подходящая невеста для Хёнджина.       Шин Рюджин, безусловно, прекрасная девушка с приятным шоколадным окрасом. Чудесные манеры, но при этом сильный характер, очаровательная наружность и идеальная родословная. Старшие Хваны гордятся своим выбором. А Хёнджин хочет только утопиться в пруду на заднем дворе. Все дифирамбы, которые родители поют Рюджин, не доходят до ушей младшего Хвана, и смотрит он не на девушку, а как будто сквозь нее, даже забывая натянуть на лицо вежливую улыбку.       Это кажется концом всего.       Что бы ни говорил когда-то Минхо, Хёнджин не справится. Его хрупкая надежда рассыпалась в пыль, а опора уже давно ушла из-под ног. Хван не уверен, сможет ли взглянуть в глаза Ли, да и в прочем, такой возможности у него все равно нет. Родители делают все возможное, чтобы парни не пересекались и как можно поскорее забыли о существовании друг друга.       В их представлении это легко.       В их представлении они делают все правильно.       В их представлении сына ждет лучшая жизнь, без всяких глупостей, вроде романа с беспородным слугой.       На самом же деле они лишь своими руками закапывают Хёнджина заживо, танцуя на его свежей могиле. Молодому аристократу сейчас больше всего на свете хочется, чтобы это сравнение было буквальным. Потому что жить так — невыносимо.       Все дни похожи на неаккуратные мазки краски, случайно оставленные художником на холсте. Хван уже и не помнит, когда он по-настоящему жил, а не бездумно существовал, с приросшей к лицу маской благодарности и вежливости. Он не запоминает ни слова, что говорит ему Рюджин во время бесконечной череды встреч. Что уж говорить, он вряд ли даже вспомнит ее лицо, определенно прекрасное, но отпечатавшееся в памяти лишь смазанным пятном.       Единственное лицо, все еще сохраняющееся в памяти во всех мельчайших деталях, вплоть до маленькой родинки на крыле носа, — лицо Минхо. Единственный голос, постоянно звучащий в ушах и повторяющий одни и те же сказанные, кажется, уже когда-то давно, фразы — голос Минхо. У старших Хванов не получилось вытравить образ Ли из памяти сына, он, кажется, наоборот, стал лишь ярче и четче. И Хёнджин отчаянно лелеет в душе прах своей надежды. Потому что Минхо обещал, что будет рядом. Он был уверен, что Хван справится. И он плохо, но справляется. Только ради Ли.       День, который должен быть самым радостным событием в жизни, становится для Хёнджина траурным. Особняк наполнен шумом гостей, вино льется рекой, хоть официальная часть еще не началась, музыканты уже по десятому кругу играют одну и ту же мелодию, потому что она особенно понравилась главе семьи Хван, тогда как виновник торжества сидит перед большим зеркалом в своей комнате, с жалостью разглядывая свое отражение. Сшитый на днях дорогой белый костюм с узорами из золотых нитей должен подчеркивать глубину черного меха Хёнджина, но вместо этого попросту сливается с его бледной кожей. Украшения кажутся невероятно тяжелыми, и Хван отчаянно борется с желанием сорвать их с себя и выбросить из окна на головы собравшимся гостям. Тонкая шелковая лента черного цвета, протянутая под воротником белой рубашки и завязанная в свободный бант, отчего-то давит на шею, и Хёнджин чувствует, будто задыхается.       Все не должно быть так.       Так почему?       Почему?       Почему?       Щелчок двери за спиной звучит оглушительно громко, напоминая выстрел, и Хёнджин зажмуривается. Он не готов. Абсолютно не готов. Но вошедший не зовет его спуститься вниз, чтобы подготовиться к выходу к алтарю, лишь мягко ступает вглубь комнаты, притворяя за собой дверь. Хван открывает глаза, через зеркало глядя себе за спину, а мир снова обретает четкость. Аристократ резко разворачивается, глядя на слугу в накрахмаленной белой рубашке и черных брюках и жилетке в неверии.       — Хёнджин, — первым прерывает тишину Минхо, когда молча смотреть в чужие глаза становится невыносимо, — помнишь, ты сказал, что у нас, беспородных, нет ничего, кроме свободы?       Хван осторожно кивает, все еще не уверенный в том, что Ли перед ним настоящий, а не бредовая галлюцинация.       — Как думаешь, достаточно ли моей свободы на нас двоих?       Хёнджин медленно поднимается со своего стула, подходит к Минхо на ватных ногах и дрожащими руками обнимает его за плечи, прижав уши к голове, и утыкается лицом в чужое плечо. Даже прикоснувшись к Ли, он все еще не до конца уверен, что тот настоящий.       — Скажи, что я не сошел с ума, что ты не видение, что мои глаза и уши не обманывают меня, чтобы потом окончательно разбить сердце вдребезги.       — Это правда я, Хёнджин, — Минхо аккуратно гладит чужую спину. — Прости, что не смог сдержать свое обещание.       — Это не твоя вина, — Хёнджин вцепляется в плечи слуги так сильно, что тот тихонько шипит, но не отталкивает, а, наоборот, прекращает поглаживания и крепко прижимает аристократа к себе, зарывшись носом в его волосы.       — Хёнджин, — Ли немного напрягается, услышав отзвуки голосов на лестнице. И пусть они быстро затихают, за Хваном действительно могут прийти в любой момент, — мне действительно больше нечего предложить, поэтому скажи, ты согласен разделить мою свободу на двоих?       — Даже если наша свободная жизнь будет сложной и недолгой, она стоит того, — Хёнджин отстраняется и заглядывает в чужие глаза. Прежде, чем накрыть губы Минхо поцелуем, он коротко отвечает: — Я согласен.

⊱⸻⊰

      Худенький доставщик беспокойно качает пушистым серым хвостом, ожидая, пока горничная позовет кого-нибудь из хозяев особняка, и практически молится, чтобы к нему вышла все-таки хозяйка. Глава семьи Хван всегда был известен резким, грубым характером, но после того, как его сын несколько лет назад сбежал в день свадьбы, наделав своей выходкой шуму во всем аристократическом сообществе, мужчина стал совсем невыносим. Юноша понятия не имеет, как себя вести с аристократом, чтобы не остаться обруганным.       Но, кажется, именно сегодня удача решила повернуться к доставщику хвостом, потому что на пороге показывается хмурое лицо господина Хвана, выжидательно глядящего на трясущегося юношу.       — Д-добрый день, уважаемый господин Хв-ван, — доставщик поджимает уши и хвост, кланяясь почти в пол. — Для в-вас посылка.       — От кого? — не слишком заинтересованно бросает мужчина.       — Отправитель н-неизвестен.       Предвосхищая дальнейшие вопросы или, того хуже, ругань, юноша протягивает аристократу дрожащими руками обернутый в плотную ткань плоский прямоугольный предмет в половину своего роста. Хван без особого энтузиазма принимает посылку и бросает юноше пару монет, тут же захлопывая перед ним дверь.       — Дорогой, кто это был? — госпожа Хван с взволнованным видом спускается по лестнице, пока ее муж безразлично оставляет принесенное у большого дивана в холле.       — Доставщик. Какой-то неизвестный отправил нам посылку.       Женщина озадаченно осматривает завернутый в ткань предмет.       — Похоже на картину.       — Похоже. Только я уже давно не посещал аукционы и ничего не покупал. Лучше сразу приказать сжечь ее от греха подальше.       — Прекрати быть таким радикальным! — вскидывает руками женщина. — Давай хотя бы посмотрим.       — А вдруг она отравлена? — хмурится Хван.       — Твоя паранойя скоро доведет меня до ручки, — фыркает аристократка и кивает подошедшему слуге: — Открывай.       Слуга послушно аккуратно разрезает ткань и стягивает ее вниз, открывая аристократам картину с красочным морским пейзажем. Госпожа Хван восхищенно охает, но муж ее реакции не разделяет, глядя на произведение искусства со все тем же равнодушием.       — Господин, в складках было письмо, — слуга низко кланяется, протягивая мужчине сложенный лист бумаги. Тот грубо выхватывает письмо из чужих рук, быстро пробегаясь глазами по строчкам. «Дорогие родители! Надеюсь, вы пребываете в добром здравии и все так же продолжаете вести дела, и мое решение не повлияло на вашу репутацию. Прошу вас передать мои искренние извинения семье Шин за то, что сорвал такое знаменательное для них событие и, возможно, обидел их прекрасную дочь. Надеюсь, она смогла найти себе более достойного супруга. Если вас вдруг это интересовало, у меня все хорошо. Я не держу на вас зла, потому что знаю, что вы всегда желали мне только счастья, и я могу с уверенностью сказать, что сейчас я действительно счастлив. Рядом со мной надежный, любимый мужчина. Я занимаюсь тем делом, о котором всегда мечтал: пишу картины! Выслал вам одну из лучших своих работ, чтобы, глядя на нее, вы могли вспоминать обо мне. Надеюсь, у вас остались только самые приятные воспоминания. Если вам вдруг захочется найти меня по месту с картины, не стоит: мы давно уже уехали, хотя, признаться честно, покидать это замечательное место было очень грустно. Не думаю, что нам доведется еще когда-нибудь увидеться. Я скучаю по вам, но, думаю, разлука будет для нас лучшим вариантом. Надеюсь, вы позволите мне на этот раз решить, как будет лучше для всех. Матушка, отец, я искренне люблю вас.

С наилучшими пожеланиями,

ваш сын Хёнджин.»

      Господин Хван гневно отбрасывает письмо в сторону:       — Мерзавец! Сжечь! Все сжечь! И это глупое письмо, и эту дурацкую картину! — и решительно направляется прочь из холла в сторону своего кабинета.       Слуга в растерянности смотрит на госпожу Хван, которая лишь качает головой, глядя вслед мужу.       — Не слушай. Отнеси картину в бывшую комнату Хёнджина. Как господин Хван успокоится, вывесим ее в холле.       Слуга кланяется, поудобнее обхватывает картину за рамку, стараясь не касаться красочного холста, и скрывается на втором этаже. Женщина поднимает брошенное письмо с пола и, поджав губы, перечитывает его, печально вздыхая.       — Будь счастлив, сынок. Будь счастлив.