¹.
— хочу вскрыть свои вены. — ну так вперёд. чего ждёшь? пускай изо рта много пены пойдёт и ты наконец умрешь. он не мог больше стоять с непосильной своей ношей и как обычно размышлять: когда жизнь была пригожей? отравленный студеным ядом он опускал свои руки — чья-то боль не стояла рядом, ведь это не те были муки. подступавшая к горлу пленка перекрывала полностью дыхание, а некогда весёлый мальчонка впал в крайнее отчаяние. любовь обыкновенных мелочей не в силах была порадовать, а счастливый блеск его очей разум стал обкрадывать. простое милосердие к другим со временем уж сошло на нет, и вместо той помощи любим злобный и гневный стал его ответ. у него больше нет никого в мире, но он все равно не одинок — живет зависть у него в квартире и в ней он до ниточки промок. холод, бивший больно по костям, любивший есть кусочки мозга, делал плохо внутренним гостям, желая расстелить юношу плоско. — плоскость тебе пошла бы, и не просто, а даже на пользу! думаю, что ты очень похабен и человек весьма скользкий. — неужели мне не стоит вставать сегодня с кровати? — он сам себе могилу роет: кто посмеет отказать благодати? — не ведаю, кто сегодня я такой, но помню, что свое имя пишу — сано манджиро — с душой, и в то же время боязливо дышу. — отрывки моей заляпанной, некрасивой, уродливой истории вспоминаю в комнате ванной. … — я устал считать эти калории. кости торчат из тонкой кожи, выпирают скулы изнеможённые. и это всё — последствия тоже ситуации мерзко принуждённой. жидкие волосы падали клочьями на полуразбитый белый кафель, не думал мыслей миллионами о хорошем бывший мечтатель. — доселе жил я тем, чего видал, жесткими моралями не поживал, желал, чтобы никого не обижал, но плохих предателей избивал. — никогда не доводилось себя наказывать самостоятельно, но в миг, когда услышал я тебя, ты порекомендовал настоятельно. — очень сильно любил близких, однако вскоре они канули в лету — размножилось типов склизких и дела пошли не по тому сюжету. — стали унижать меня ни за что, бить, за волосы ломкие таская, сказали громко, что я, мол, никто, хотя говорили, что жизнь не такая — смыслы, раньше привычные, дремой магической оказались. сел я на диету уж очень необычную чтобы щеки и руки меньше казались. — до настоящего беспамятства в ту волшебную ночь я возжелал, чтобы людям всем вокруг нравиться и выполнить все, что пообещал. — мой характер также истончился: я стал отвратный, мерзкий нытик. мой мозг на этой верёвке тащился, пока на меня кричал глупый критик. — пассия моя, увидев депрессию, покачала головой, канула в лету, не рада была моему поведению, пустила мою кровь по стилету. — меня не покидать я умолял, однако буквально все отчаянные: «прости! ведь я тебя так обожал!» не стали как как-либо значимые. уставшее отражение мертвеца светилось белым пятном на фоне стены, которой самой нравится, что он уже к смерти на подходе. сано манджиро всем обязался, в моральные долги ввязался, за собственное убиение взялся, но кажется, ничем в итоге остался. капельки воды стекали в темноту, тиканье часов опять обнищало, ничего не остановит ту красноту, и то, что прийти вновь пообещало. он знал, что умер уж точно давно, но физическая смерть неизбежна. что он делать с тем, что прошло? ничего. следует жить как прежде. он помнил, что смерть позабирала все дорогое, что было когда-либо. медленно коллекцию она собирала и последним остался сано манджиро. — подойди же ко мне, дорогой — отрывисто и ужасно она шептала, звала и хотела увести с собой, мысленно любила и проклинала. едва нож скользнул по его горлу, парень испытал убивающую боль, кровь по плечам текла холодной, страшной, безобразной струей вдоль. он склонил голову свою в другой бок, зажмурил глаза, чтобы не видать то, что будет мучить и его, и наш слог, любимое дело и связанное с ним все. советчика хорошего, друга лучшего, и его мать и отца, и брата с сестрой, своего ненавистного, врага худшего — таков знак был уготован судьбой. еда, не радовавшая уже парня, закончилась пару недель назад, и систему, что жутко тоталитарна, сослал он совершить жестокий обряд. обряд заключался в чем он не знал, существовал лишь тем, что выжидал, про себя, конечно, чего хотел понимал, но себя от конца предостерегал. а после он понял, отчего светится его последний день и тот знак: подобное больше не приметится — очень быстр, хитер и умён его враг. а сейчас польётся иной сказ о том, что на второй половине пути его, споткнулся ожидавший фантом его тела жалкое, жёсткое мяско. проход в ад, кажется, закрывался, а призрак звал, просил, умолял, манджиро туда отправлялся и смотрел, как он его соблазнял. — ну же, помоги мне, манджиро! видишь же, насколько мне плохо! они станут против тебя демонстрантами, когда я ни капли не пройдоха! — я смог бы тебя вызволить после, но нужно мне сначала помочь! надеюсь, что не забыл ты возле своих печальных дней былую мощь. — смотри, сколько всего у меня! прекрасные песни, бриллианты, вкусные яства для самого короля! тебе споют оду лучшие музыканты! — видишь, что дверь закроется, и навсегда меня ты покинешь! почему совесть в тебе не пороется и ты наконец меня не отодвинешь? — моя жизнь мне очень дорога, пожалуйста, лишь руку дай, и не увидишь ты дикого паука, который тебе говорил: «умирай!» исхудавший мертвец задрожал, с громыхавшей телеги соскочил и навстречу призраку побежал, чтоб тот существование не прекратил. мученик мог сам тоже упасть, и всем сердцем боялся того, что как и другой может пропасть, но стоило лишь взять за руку его… но стоило лишь взять за руку его, как мир обратился в краски, и юноши позабыли — как и чего… неважно — ныне мы в сказке! где-то, в красивом пейзаже леса, они признались друг другу, игнорируя посланника беса, как наткнулись на смертную скуку: — я был самым счастливым, если б не мой друг, который оказался поганцем лживым, и на убийство невероятно скорый. — он покончил со мной быстро, оставил весточку сатане, сказав, что я — мечта садиста и вот подыскали местечко мне. — я сделался белым фантомом, что ожидает прибывающих, ад всё-таки не стал мне домом, ведь душ в нем много убывающих. — их грехи и желания постоянно щекотали и кололи мои ноги, я осознавал неясно, туманно, что сведут в забвение их пороки. — прощался со всяким сознанием, надрывно кричать перестал, но завидел твое милое создание, надежду на счастье попытал. первый медленно рассказ свой закончил и сказал, что романтичен, что хотел бы быть отныне живой и что зовут его ханагаки такемичи. — я твоя противоположность, ведь сам избрал меру малую, возвёл на пьедестал тревожность и обрёл жизнь весьма усталую. — хотелось мне стать красивей, для чего нужен был вид иной, пища становилась все тоскливей, а есть перестал я этою весной. — шел килограмм за другим, я наивно себе предполагал: «результат будет невообразим!», но понял я поздно, что в беду попал. — вся жизнь мне осточертела, мозг ни кусочка в рот не клал. я чувствовал, что голова летела, и помню, как горло себе перерезал. восклицая, каждый уверял второго: — ты стал важнее всего для меня! нет у меня более друга иного, так стань же моим, себя опьяня! оба мальчика нашли кончину там, где ее и не думалось вовсе ожидать — лучший друг пошёл по головам, а улучшение заставило страдать. сила, которую им найти удалось, они никогда не потеряют снова, теперь зло восвояси убралось и не надо прыгать в огонь и воду. заживут отныне те двое мило, будет предаваться новой любви, обниматься, целоваться красиво и понимать, что они были не одни.
