Визави́

      … И вот я вновь здесь. Стою, переминаясь с ноги на ногу подобно застенчивой школьнице, не решаясь постучать в массивную дверь. Всё тело будто налилось свинцом, и мне не двинуться ни назад, ни вперёд. До ощутимой боли впиваюсь ногтями в ладонь дабы хоть как-то привести себя в чувство. С удовольствием дала бы затрещину самой себе – настолько я зла на Елену, что решительным действиям предпочитает критическую рефлексию в самый неподходящий момент. Ты ведь своими ногами пришла сюда, своей головой взвесила все «за» и «против», своими руками расправила несуществующие складки на костюме, вперив немигающий взгляд в стену, а теперь стоишь здесь и… Мнёшься?              «Возьми себя в руки, Теодора Анна. В твоём то возрасте вести себя словно выпускница Линден Холла… Дерзай».              Мышцы левой руки напрягаются под весом мельхиорового подноса с двумя фужерами и плоского блюда с сырным канапе, в то время как правая рука приподнимается выше уровня глаз. Отчего мне так волнительно?.. Сердце глухо отзывается в ушах, отбивая ускоренный ритм в ладонях. Счёт. Остро ощущаю необходимость посчитать про себя.              Раз – вежливый стук в дверь, шелест пайеток, мой судорожный выдох, который, кажется, идёт эхом по всему Дому.              Два – пара секунд тишины, после которых даже растерянно-вопросительное «войдите» кажется рёвом Ниагары.              Три – размеренный вдох и такой же выдох, пульс понемногу приходит в норму, но я отчётливо ощущаю, что лицо по-прежнему залито стыдливым пунцом. Расправляю плечи, будто и не было этих нескольких минут колебаний в коридоре, и, толкнув дверь от себя, вплываю в небольшое помещение, залитое светом напольного торшера. Когда собственная рука, невесомо ложась на деревянную поверхность, прикрывает дверь и слышится щелчок замка, я понимаю – я вновь здесь, я пришла, я приняла это решение.              Атмосфера рабочего места и по совместительству жилой зоны поначалу немного дезориентирует, смущает. Чувствую себя нарушительницей покоя, проникнувшей в святая святых, – настолько убранство мастерской самобытно и оттого прекрасно. Благородный шёлк и атласный сатин пестрят обилием цвета, приковывая взор и призывая провести кончиками пальцев, предвкушая создание очередного экстравагантного и незабываемого образа; многочисленные боа ниспадают до самых половиц, будто диковинные животные, стремящиеся к побегу; пышные веера висят на стене подобно бабочкам, раскрывшим крылья навстречу солнцу; в отдельных частях комнаты на полу ковром разбросаны эскизы и наброски наспех смятые, либо нервно перечёркнутые вдоль и поперёк. Забавно… Когда-то схожая судьба постигла мои первые черновики, что были недостаточно живы и богаты на описания, как мне тогда казалось. Полукруглое окно открыто настежь, наполняя комнату ароматами Средиземного моря и ночной прохладой. Откуда-то с улицы доносилась итальянская речь, переполненная возбуждёнными восклицаниями и неописуемым задором, вынуждая меня как-то по-детски улыбнуться. Всё это небольшое помещение с каждой даже самой незначительной его деталью кричало о нескончаемом празднике жизни, красоте и ценности мгновения, но придерживался ли подобной философии хозяин комнаты, столь внимательно...              – Елена?              … и проникновенно осматривающий меня снизу-вверх, застывшую словно статуя и, кажется, забывшую как дышать. На минуту прикрываю глаза, вновь считаю до трёх и изящно, насколько позволяют высоченные каблуки, поворачиваюсь на голос хозяина комнаты. Поднимаю глаза, сталкиваясь с вопрошающим взглядом мужчины, эмоции которого невозможно прочесть – настолько непроницаемым кажется его лицо. Да, года текут, как песок меж пальцев, а я теряю остатки своего светского воспитания, потому не спешу отвечать, а открыто изучаю творца и художника; мужчину, полного тайн и загадок.              – Блейн, – на выдохе произношу его имя, продолжая смело рассматривать человека перед собой: тёмно-русые влажные пряди пышно вихрятся, придавая его образу трогательную неряшливость; кустистые брови чуть приподняты, создавая на лбу морщинку, которую так и хочется пригладить большим пальцем; россыпь веснушек, что щедро покрывает светлую кожу, призывает разглядеть и зачарованно пересчитать их общее количество; губы, как правило, сложенные в узкую линию, теперь слегка приоткрыты и подрагивают, видимо, силясь задать пару-тройку обоснованных вопросов и его глаза… Говорят, что глаза – зеркало души и в них можно разглядеть то, что человек хранит где-то глубоко в себе, в недрах своего естества. Глаза Блейна как рассказ о жизни и смерти, цвета фисташки и преисполненные немой мудростью. Оголённый участок шеи, по которой так медленно, дразняще-неторопливо скатываются капли воды. С его появлением комната наполняется новыми ароматами – лаванда в примеси с чем-то древесным, возможно, кедром. Стекло на окне чуть запотевает, а явно наспех накинутая рубашка без привычной жилетки навевает на одну единственную мысль – он только что… Принимал ванну?       Восхитительно.               – Чем обязан? – спешно отведя взгляд и проведя пятернёй меж влажных прядей, холодно интересуется мужчина, – Насколько мне известно, банкет в самом разгаре. Мадам явно будет не в восторге, если… Ай… Будто это тебя когда-то останавливало, – неопределённо махнув рукой, произносит он вполголоса.              Блейн подходит к своему рабочему столу, в одно движение открывая массивный ящик и перебирая его содержимое в поисках чего-то вполне конкретного и, судя по прослеживающейся нервозности в его движениях, искомое найти не удаётся. По крайней мере, не так оперативно и ловко, как ему, скорее всего, очень бы хотелось. Вам может показаться, что Блейна совсем не волнует моё присутствие в его мастерской поздним вечером и попытка выйти с ним на контакт кажется столь нелепой, столь наивной и глупой, что в миг становится стыдно, однако мне известно, что сокрыто за маской отчуждённости и безразличия.              Известно наверняка.              – Ты абсолютно прав, – прижав поднос к груди, не выказывая волнения, лёгкой поступью ступаю по не успевшим остыть от июльского солнца половицам. Размеренный стук каблуков словно маятник старинных часов – мерит ход времени, что никому, даже величайшим из величайших этого мира, неподвластно.              Медленно, но решительно и максимально грациозно, подобно пантере, приближаясь к мужчине, примечаю про себя интересную деталь – его руки уже с полминуты как перестали лихорадочные поиски того самого, до побелевших костяшек вжавшись пальцами в край стола.              Ровняюсь с мужчиной и, не снимая фокуса внимания с его рук, опускаю поднос на стол, поверх исписанных блокнотов и белоснежных ватманов. Бокалы звенят оглушающе громко, разрушая тишину словно перезвон кафедральных колоколов.              Из потайного кармана юбки достаю пачку сигарет и фирменные спички, что предлагались посетителям кабаре в комплекте с дорогими сигарами именитых производителей. Ловко вынимаю две сигареты: одну тут же сжимаю зубами, оставляя алый след губной помады на фильтре, а вторую протягиваю своему собеседнику и потенциальной компании на этот… Занятный вечер. Задираю голову и сталкиваюсь с ясной зеленью его глаз. Моё тело прошибает разряд, когда его тёплые пальцы чуть касаются моих. Так невесомо, практически не ощутимо, но… Ощутимо.              – Благодарю… – приняв из моих рук сигарету, Блейн, отточенным движением чиркнув по коробку спичкой, подносит её мне, вынуждая чуть поддаться вперёд. Прикрыв глаза, я делаю первую затяжку, получая спасительную дозу умиротворяющего никотина. Едва мои глаза вновь приоткрываются, я вижу, как от поднесённой уже к лицу мужчины спички на его лице пляшут неведомые тени, а в до того лучистых, но безразличных глазах распаляется огненный смерч, что прибивает к земле намертво.              Думаешь, ты уже победил? Думаешь, я уже сдалась?..              – Хочешь шампанского? – опаляя его шею своим разгорячённым дыханием, тихо интересуюсь я, выдыхая сизое облако дыма. Сердце отбивает где-то на самых кончиках пальцев. Я уже практически забыла, каково это…              Ответом мне служат многозначительный смешок и шаг навстречу. Голоса за окном затихли, воздух напитался ароматом дорогого табака, чувства обострились. Прочие запахи, до этого усердно бьющие по рецепторам, ушли, испарились, были заменены. Теперь здесь пахнет лавандой и кедром. Да. Это абсолютно точно кедр.              … Как бы не так, родной.