через круг прицела кругом – мишени.

— я ненавижу твои рыжие волосы, потому что обожаю их настолько, — дазай крепче сжимает кулаки в карманах, чтобы удержаться от прикосновения, — что утопаю. а чуя смеётся. немного истерично, с надрывом, и делает полшага назад, чтобы не подойти ближе. глядит с ледяной сталью в глазах, заставляя осаму беспомощно, бессмысленно задыхаться. — я ненавижу твои лживые губы, — голос срывается от злости, кипучей ярости. но вещи вокруг не летают: давно уже научился контролировать себя. — а ведь ты когда-то был другим, — осаму ухмыляется криво и ранки трескаются, кровоточат. чуя борется с желанием разбить их ещё сильнее, чтобы после слизать с чужих губ сладкий металл. вместо этого издаёт смешок, отвечает: — когда, наверное, ещё были мелкие, — он отворачивается к окну, смотрит, как солнце вспарывает небу живот, окрашивая всё в гранатово-розовый, — и мы не знали про бухло. дазай неотрывно глядит на ядерную вспышку его волос, точенный профиль, как завороженный, и тихо добавляет: — и спиды, чуя, — накахара слегка дёргается и ломано улыбается. в первый раз чуя попробовал травку в шестнадцать с осаму, который притащил две пятки и несколько бутылок пива «для разгона» на квартиру накахары. штука была забористая, но брала мягко и они немного подсели на неё. дальше – больше. чувства тогда были неоднозначные, они не были влюблены, нет. просто это всегда было нечто большее, по молчаливому признанию обоих, умели заинтересовать. чуя знал, как хорошо его напарник мог строить из себя долбаёба и что его любимой игрой тогда было – нет, что ты, я не сигану с окна на полном серьёзе, это просто шутки. притвориться, что всё в порядке. предложить посмотреть что-нибудь. или выпить. вмазаться и потрахаться. игру вели двое. дазай должен был знать. но он не знал, пока накахара не свалился в голодный обморок. дело в том, что наркота убивала чувство голода, оставляя лишь одно желание: ещё одна доза. в случае с чуей, его постоянной нервозностью и способностью, жрущей огромное количество энергии, – получилось хуëво. он весил всего сорок четыре с малым килограмма при нормальных шестидесяти. и тогда оба осознали: нужно тормозить. хоть зубами. чуя продолжает улыбаться. и дазая почти физически тошнит от его улыбки. видел нечто похожее в зеркале. накахара переводит взгляд на него и спрашивает делано равнодушно: — мы тогда и вправду думали, что есть в мире счастье? — осаму каждой клеткой загнивающего тела чувствует его непролитые слëзы. — смотря вечером на мир за окном, — улыбается ему осторожно, искренне. — глупцы.

///

чуя с ногами сидит на подоконнике. расслабленно держит в пальцах сигарету, немного угашенный (без веществ) и готически тонкий в чёрном безразмерном свитере. он одновременно и здесь, и за тысячи километров. — могу я задать вопрос? — говорит накахара, пока осаму неотрывно глядит на него. — я открытая книга. — ага, — чуя качает рыжей головой, но продолжает смотреть в темноту ночи, точно ища в ней нечто сакральное, — только вот язык старославянский. дазай усмехается. чуя делает последнюю затяжку и вдавливает бычок в пепельницу, поворачиваясь. — скажи, осаму, — он ухмыляется, когда видит реакцию (мурашки на чужой шее), — ты доволен тем, где сейчас находишься? — в твоей квартире? — дазай переводит всё в шутку. пытается. — не увиливай, — накахара хмурится чуть недовольно, — лучше совсем молчи, чем вот это. осаму молчит, а чуя снова смеётся.

///

чуя вжимает дазая в матрас всем телом, удерживает на месте, резко толкается в него, выбивая глухой стон. кусает чужие плечи до крови, слизывая кровь, и гул арахабаки в голове чуть унимается. а осаму только стонет, извивается под ним, выгибая поясницу, и дерёт ногтями его спину. невыносимый, омерзительный мудак. раздражает. чуя входит чуть жёстче, чуть глубже и, выпрямившись, смотрит на выпирающие из-под бледной кожи рёбра, острые ключицы и тёмно-синие синяки под зажмуренными глазами. с нажимом проводит по разведённым бёдрам. видит раскуроченные в мясо руки, не скрытые бинтами, и жмурится сам от острого удовольствия, когда партнёр сжимается, и стонет сквозь зубы, откидывая назад голову. а перед глазами стоят разметавшиеся по подушке тёмные волосы и судорожно сжавшие простынь тонкие пальцы. — ненавижу тебя, — шепчет надрывно, — как же я, блять, тебя ненавижу. хватается за чужую шею, полностью перекрывая кислород, толкается внутрь бешено и кончает с глухим рычанием в чужие губы, только потом замечая липкую лужицу на животе осаму. отпускает, ухмыляясь: — извращенец. дазай заполошно дышит и мстительно сжимается изнутри, выбивая из чуи болезненный стон, знает, что любая стимуляция сейчас – слишком. — иди нахуй. ты кончил, придушив меня. чуя ничего не отвечает, только глаза закатывает и отстраняется. он закуривает, медленно и вкусом, безумно красивый, но такой эфемерный, что осаму с трудом верит в его существование. по крайней мере, рядом с собой. поэтому он подбирается чуть ближе и время от времени крадёт затяжки. чуя тяжело смотрит на него из-под прикрытых век и внезапно говорит: — знаешь, единственная причина, по которой я никогда не хотел умереть – это то, что в следующей жизни я обязательно встречу одну из твоих вариаций. — и тебе снова будет больно, — утверждение, не вопрос. — и мне снова будет больно, — не отрицает. осаму больно смотреть на него. — я не хочу потерять тебя. — прости меня, — шепчет на грани слышимости в чужое плечо и – почти нежно, так бережно – прижимается губами к мягкой коже. — пожалуйста, только не отпускай меня. чуя целует его в макушку, вдыхая запах волос так глубоко, что он оседает где-то на дне лёгких, позволяет лечь к себе на плечо и, затушив сигарету, лениво отслеживает кончиками пальцев порезы на чужих запястьях. — останься рядом со мной, не бросай меня. тишина между ними мягкая и невесомая. дазай жалеет, что не может вскрыть ею вены. накахара гладит его по волосам, массирует кожу, слегка царапая, и осаму почти стонет от удовольствия. они засыпают в холодных рассветных лучах. солнце жадно заглядывает к ним в окна и скалит острые зубы.

///

— когда-нибудь ты поймёшь, что не врал я, когда говорил, что ты у меня внутри, — осаму невесомо обнимает чую за талию, лëжа у него на груди, — в грудной клетке, средь рёбер, под кожей. дазай смотрит на спящего накахару и нежно, болезненно улыбается ему. а тот хмурится во сне и безотчëтно прижимает осаму к себе поближе. пустота внутри схлопывается и кровоточит.