Рифовый узел

Первый раз Вальдес заснул на кровати Кальдмеера совершенно случайно. Может, адмирал цур зее и принял это за хитрую уловку, но Вальдес присел на его постель, пока они беседовали о каких-то отвлечённых вещах, потом полуприлёг, опершись щекой на руку, и его действительно в какой-то момент сморило. Проснулся он уже утром, заботливо укрытый пледом. Где провёл эту ночь сам Кальдмеер, Вальдес не знал, но кровать рядом с ним была не смята. Объяснимо, ожидаемо, но по сердцу резануло ничуть не слабее. Несмотря на все их беседы, на то, что Кальдмеер уже тонко, уголками губ, но совершенно заметно улыбался ему, на то, что они проводили вместе почти каждый вечер, — адмирал всё ещё не чувствовал себя в обществе Вальдеса свободно. Иначе бы уснул рядом. Не под одним одеялом, конечно, но рядом. Через день Ротгер повторил свой манёвр совершенно осознанно и намеренно. И ожидаемо проснулся в одиночестве за пару часов до рассвета. Он огляделся и обнаружил Кальдмеера прикорнувшим в кресле, в очевидно неловкой позе. Ротгер поморщился, представив, какое неудобство после пробуждения доставит адмиралу его не до конца зажившее плечо. Он слез с кровати, подошёл к креслу, опустился возле него на корточки, заглянул спящему в лицо. Кальдмеер спал беспокойно: он не метался во сне, но хмурился. Ротгер протянул руку и осторожно дотронулся до ладони Кальдмеера. Он и раньше изобретал способы коснуться адмирала, но это были прикосновения к предплечью или плечу, к слоям ткани. Сейчас под его рукой впервые была обнажённая кожа, и пусть это были только костяшки пальцев, жёсткие и обветренные, Ротгер чувствовал себя, как во время первого поцелуя, желал продлить касание, сделать его ещё теснее, и одновременно наслаждался его незавершённостью. Это продлилось мгновение. Глаза Кальдмеера распахнулись, взгляд встретился со взглядом Ротгера, и адмирал резко отдёрнул руку. Слишком резко для человека, которому приятен другой. Ротгер сжал потерявшую опору ладонь в кулак и положил себе на бедро. — С моей стороны непростительно лишать вас комфорта ещё и во сне, — он отвесил поклон, насколько это было возможно в его позе, и простёр руку в сторону кровати. — Если я снова совершу столь же невежливый поступок, умоляю отомстить мне и воспользоваться моей спальней. — Вряд ли я вправе распоряжаться в вашем доме и особенно в вашей спальне, — наконец произнёс Кальдмеер, не делая попытки встать. Вальдес распрямился и предложил ему руку. Кальдмеер посмотрел на протянутую ладонь, словно что-то взвешивая, но всё же взялся за неё и поднялся из кресла. Тяжело и явно маскируя боль, как Вальдес и подозревал. — В моём доме вы вольны распоряжаться всем, чем вам угодно, и уж точно — моей спальней. В любое время дня и ночи, — Вальдес ухмыльнулся, — и тем более — если там присутствую я. Выражение лица Кальдмеера по-прежнему было непроницаемым, но в глазах мелькнули уже знакомые Вальдесу искорки смеха.

***

О том самом прикосновении без спроса Вальдес вспомнил очень некстати, тогда, когда любые мысли не должны были задержаться в голове, потому что в этот момент губы Олафа наконец касались его губ, очень аккуратно и словно проверяя что-то, а ладони осторожно придерживали его за плечи. Ротгеру хотелось схватить адмирала в охапку, прижать как можно крепче и целовать до кругов перед глазами, забраться ладонями под камзол и рубашку, зарыться пальцами в отросшие светлые с проседью волосы. Но даже мутящимся от желания близости сознанием он понимал, что для Олафа и такое касание уже огромное усилие, что Вальдес и без того слишком близко. И он просто стоял, чуть приоткрыв губы и положив ладонь на чужое бедро, но держа её почти что на весу. Только напоследок он позволил себе легко дотронуться кончиком языка до уже отстраняющихся губ и улыбнуться в ответ на слегка обескураженный взгляд. — Вы очень цените сохранность флота Талига, — и прикусил язык, потому что обескураженный взгляд стал сосредоточенным. — Я тоже ценю сохранность флота Дриксен, иначе мог бы нанести вам некоторый урон, безусловно поправимый, но ощутимый. Пора было замолчать, но Кальдмеер явно не планировал говорить о чём-то дальше, а тишины сейчас Вальдес бы не вынес. Разговор занимал мысли и пространство между ними, хоть как-то заменяя физическое касание, от жажды которого у Вальдеса глухо колотилось сердце, горела кожа на губах и сжимались кулаки. Но Олаф ничем не демонстрировал собственного желания, и больше всего Вальдес боялся нарушить границу, за которую его только что пустили. И он просто опустился на пол у ног Кальдмеера, прислонился пылающей скулой к его колену и посмотрел снизу вверх чуть затуманившимся взглядом. — Я покажу вам самое романтичное место в Хексберг. Очень уединённое, но романтичным оно считается совсем не поэтому. Оттуда видно… — Вальдес успешно остановил себя перед словами «флот на рейде», — скалы у входа в бухту. На закате и на рассвете они чем-то похожи на лебедей. — Герб Дриксен считается у вас романтичным? — Кальдмеер смотрел на него, и Вальдесу не виделась, но слышалась улыбка в его голосе. Ротгер почти незаметно потёрся щекой о колено Кальдмеера и на мгновение прикрыл глаза, так отдалось во всём теле это совершенно невинное движение. — Говорят, что вся романтика в Дриксен сосредоточилась на её гербе, — теперь его собственный голос звучал хрипловато. — Но я искренне надеюсь, что это не так. Может, прогуляемся?

***

На вершине утёса, нависавшего над морем, было не просто ветрено. Порывы ветра в неудачные дни сбивали с ног, а в удачные бесцеремонно забирались под одежду, не делая разбора между обычной городской и просмолённой моряцкой. Даже Ротгера пробирало до костей, но Кальдмееру хексбергская промозглость была нипочём: он стоял близко к краю обрыва, заложив руки за спину. Так он и стоял на палубе «Ноордкроне», подумалось Ротгеру, и от этой мысли стало ещё холоднее. Он подошёл ближе и встал рядом, едва касаясь плечом чужого плеча. Олаф почти незаметно шевельнулся, устанавливая дистанцию между ними, и холод укусил Ротгера уже изнутри. — Скалу по центру называют Третий лебедь. Это неудивительно, удивительно то, что Первого и Второго лебедей вы тут не найдёте. — У нас тоже шутят похожим образом, — откликнулся Кальдмеер. — На картах отмечены острова «Восемь братьев», и каждый юнга спрашивает: «Но почему, ведь их здесь всего шесть?» Ротгер засмеялся, искренне, хотя, может, и чуть громче, чем нужно. Налетевший ветер отвернул полу плаща, и Вальдес поёжился. А в следующий момент он вздрогнул снова, но уже иначе: рука Кальдмеера легла на его плечо, Олаф загораживал его от ветра. — Если я правильно понял, почему это место считают романтичным, — сказал Олаф. — Совершенно, — сказал Вальдес, сглатывая внезапно появившийся в горле ком, и повернул голову, чтобы заглянуть в светлые глаза. Он дождался, пока Олаф наклонится к нему, и только после этого потянулся к его губам.

***

Встречи с Кальдмеером стали для Вальдеса пыткой, самой желанной и самой невозможной. Олаф нагибался к нему или касался его руки, и Вальдес с готовностью принимал его поцелуй и ласку. Касания Олафа с каждым разом делались всё напористее, всё жарче, но стоило Ротгеру сжать пальцы чуть сильнее или притянуть адмирала к себе, его словно отсекало невидимой стеной. Нет, Кальдмеер не отстранялся, но страсть из поцелуя и объятия исчезала так мгновенно, что Ротгер чувствовал это кожей и тяжело ухающим в пустоту сердцем. После всё тело дрожало от невыплеснутого желания, но сильнее измученного тела терзала поселившаяся в груди ноющая боль. Это было невыносимо, и в одну из бессонных ночей, когда Ротгер пытался отогнать от себя недоумевающую от безразличия кэцхен, его посетила единственно правильная мысль. Следующим вечером он заглянул в коридор. Из-под двери библиотеки просачивалась полоска света, а это значило, что Олаф сидел там с книгой. Он всегда задувал огонь, выходя из комнаты, и доказать ему, что свечи в Хексберг дёшевы, а разбитый в темноте лоб гораздо дороже, не удавалось. Ротгер прошёл в комнату Кальдмеера и посмотрел на безукоризненно заправленную кровать. Сердце стучало, как у подростка, который готовится залезть в окно к возлюбленной. Вот только Ротгер давно не был подростком, да и тогда перспектива быть отвергнутым его не волновала. Вальдес зачем-то погладил идеально расправленное одеяло и только после этого сел на кровать, стянул сапоги и принялся за осуществление своего плана. Дверь открылась как раз тогда, когда он затягивал узел на запястье — предпоследний, не дававший левой руке сдвинуться от изголовья кровати. Ротгер поднял голову и встретил взгляд Кальдмеера. Тот прищурился. — Я объясню, — быстро сказал Вальдес. — Это ради вас. Он понимал, как выглядит со стороны — в одной рубашке и бриджах, но этим Кальдмеера не удивишь, так Ротгер ходил по дому всегда, — но сейчас его ноги были надёжно привязаны верёвками к изножью кровати, левая рука притянута к изголовью, на правой болталась расслабленная петля, которую Ротгер планировал затянуть зубами. Кальдмеер сделал шаг назад. Ротгер рванулся к нему, но врезавшаяся в запястье верёвка не пустила, и он только бессильно сжал пальцы в кулак. — Олаф… Брови Кальдмеера сошлись у переносицы, и в Вальдесе словно что-то сломалось. — Я не хочу коснуться вас случайно. Против вашей воли. Но я не могу, понимаете, я уже не могу контролировать себя! И не могу без вас! Поймите же вы наконец! Глаза Кальдмеера блеснули в свете свечи, и он медленно прикрыл веки. Молчание затягивалось, но Ротгер уже сказал всё и даже больше. Он проклял себя за то, что не успел и за то, что успел слишком много, за то, что не обратил всё в шутку, и за то, что не собирался этого делать. А потом его губ коснулись холодные пальцы, и вслед за ними — сухие, но удивительно тёплые губы. Ротгер рассмеялся от облегчения и протянул вперёд правую руку со свободной пока ещё петлёй. Прохладное прикосновение к обнажённой коже было настолько нежным, что он судорожно вдохнул, вздрагивая всем телом. Грубая верёвка скользнула по запястью, за ней, ласково поглаживая, последовали пальцы, и узел затянулся. Ротгер сжал свои добровольные путы в кулаках и улыбнулся самой открытой из своих улыбок, хотя дыхание уже вырывалось из груди с прерывистым звуком, и губы приходилось облизывать после каждого выдоха. Олаф наклонился над ним, придерживая за подбородок, и поцеловал снова, глубже и страстнее, и теперь Ротгер ответил ему так, как боялся раньше. Тело выгнулось навстречу Олафу, освобождённое от беспрестанного самоконтроля, и Вальдес только вздрагивал и напрягал мышцы с каждым новым прикосновением — к шее, к груди в распахнутом вороте рубашки. К обнажившейся коже живота. Ниже. Его уже била непрекращающаяся дрожь, он то открывал глаза и выгибал шею, чтобы видеть Олафа, то наоборот, запрокидывал голову, отдаваясь ощущениям целиком, натягивая верёвки всё сильнее, но боль от них почти не чувствовалась. Он пылал. И над ним, на нём, уже внутри него пылал Олаф. Сорванное стонами горло саднило, но это только вплеталось в отголоски всё ещё блуждающего по телу удовольствия. Пальцы лежащего рядом Олафа невесомо скользили по его коже, и от каждого такого касания волна жара окатывала тело снова и снова. Вальдес почти неслышно постанывал, глядя на Олафа через полуприкрытые веки. Рука Олафа сдвинулась наверх, к узлам, и он поцеловал красную полосу у запястья, прежде чем потянуть за верёвку, распускающую путы. — Это ведь двойной рифовый, — вдруг сказал он. Вальдес пожал плечами — как мог. — Вы могли развязать его в любой момент. Ротгер улыбнулся как можно невиннее. — Вы тоже. Улыбка Олафа была такой же тёплой, как и его губы, пока верёвки соскальзывали с запястий и лодыжек Ротгера. Тёплыми были и его пальцы, растирающие затёкшие руки Вальдеса. А потом Ротгер обнял его, и тепло никуда не делось.