Mallowsweet

LXI.

Министерство такое же, каким она его помнит с того дня, как отец привел её на работу. Он показал ей свой кабинет, полный маггловских артефактов и бумажных самолётиков, кружащихся у неё над головой, и она улыбнулась, слушая, как он удивлялся, для чего нужны резиновые утки. Она ждёт у телефонной будки, Разочарованная. Они прибывают на фестралах, и ей хочется плакать, увидев Рона и Джинни. Её младшие брат и сестра, такие свирепые в этот момент, такие храбрые, и Невилл, сжимающий палочку своего отца, Гермиона с грозой в глазах, Луна с этим беспризорным присутствием, превратившимся в ничем не сдерживаемую дикость, Гарри с пропитанными ужасом костями и невозможной решимостью. Она следует за ними, на её значке невидимого посетителя написано «Харпер Уизли, победитель Тёмного Лорда».

LXII.

Вуаль хочет съесть её заживо. Она тянет в её костях, в её душе, граница её сердцебиения растворяется в звуке голосов, доносящихся из-под арки. Она причиняет ей боль, как и Самайн всегда причинял ей боль, её тело покоится между двумя мирами, вытянутое, наученное, сама её кровь взывает к спасению, к тишине. Беллатрикс Лестрейндж с дикими глазами бросает смертельное проклятие в своего кузена, и Харпер протягивает руку с верёвкой из спутанного воздуха и отводит его в сторону.

LXIII.

Тёмный Лорд Волдеморт стоит в другом конце атриума Министерства, окутанный стелющимися тенями и ореолами света от бра вдоль стены. Он появляется как призрак, пойманный, балансирующий на грани двух миров: неба и земли, света и тени. Зелёный огонек смертельного проклятия поражает Гарри Поттера за полсекунды до того, как Дамблдор пытается оттащить его, и крик, который издают его друзья — это звук, который сотрясает её тело, как многокрылая птица, готовящаяся к полёту. Она выскальзывает из своей тени Разочарования и выходит.

LXIV.

— Харпер Уизли, — говорит он, и глаза его такие же ужасные, как тогда, когда Квиррел наблюдал, как она убивает того тролля пылающим пламенем. — Ты сбежала. За фонтаном шевелится Гарри Поттер. — Я собираюсь убить тебя сейчас, — просто говорит она. Он смеётся над ней, над тем, какую картину она создаёт: эта высокая, огненно-рыжая девушка, сплошные локти и острые углы, яркие глаза, палочка в руках с привычной лёгкостью. — Ты не можешь убить меня, — говорит он. — Я, Лорд Волдеморт, который прошёл дальше по пути бессмертия, чем кто-либо другой до меня. — Дневник, — говорит она, и он замирает. Краем глаза она видит Дамблдора, склонившегося над Гарри, и Рона с Джинни, смотрящих на неё глазами, полными боли-страха-облегчения, и министра в его лимонно-зелёном котелке, только что вылезшего из Камина, Боунса, Скримджера и авроров недалеко позади. Но она и монстр, который когда-то был Томом Реддлом, теперь находятся в своем собственном мире. — Кольцо. Медальон, кубок, диадема. Змея. И Гарри Поттер, хотя ты только что сам его уничтожил. — Ложь, — шипит он, но он в панике. Это в напряжении его плеч, жутком блеске его красных глаз, устремлённых исключительно на неё. Она стоит на своём. — Я не лгу. Никому не суждено жить вечно, — наклон головы, корректировка её позы. — Даже тебе. Он движется. Он быстр, Цирцея, он быстр, но она тоже быстра, и пророчество лежит в осколках стекла у ног Невилла, и круцио-бомбарда-редукто-сектумсепра. Земля поднимается, земля опускается, и статуи в фонтане оживают, устремляясь к ней. Она вызывает свою огненную пантеру, и кто-то кричит (похоже, Джинни), но она знает это заклинание так же хорошо, как знает себя. В её сердце нет нерешительности, руки не дрожат, и огонь обвивает Тёмного Лорда. Он растворяет его сложным движением и агуаменти-глациус-авада-кедавра-еверте-статум-левикорпус. Она танцует, она уклоняется, она скользит. Что-то разрезает её левое предплечье, и она может видеть белизну своей кости, и она смеётся… (Это всегда заканчивалось так, она и он. Она знала это с того момента, как открыла глаза и увидела, что это не тот мир, который она оставила позади.) И теперь он это знает, — думает она почти радостно, когда её вызванные молнии вращаются вокруг него. Он изгоняет их, и он в ярости, в гневе: ты думаешь, что сможешь победить меня, маленькая девочка? — Да, — честно говорит она, и земля превращается в магму под его ногами, и он кричит. Взмах её палочки превращает его обратно в камень, и он падает на колени, всё ещё рыча, и его палочка летит к её руке. Эта палочка, которая убила сотни, замучила больше, белая, как кость, в сиянии атриума, позвякивающая в её руке. Её рука пропитана кровью, а голова кажется лёгкой и кружащейся. — Дело в том, что Непростительные, — говорит она, — это то, что ты должен иметь в виду их, — она направляет свою палочку ему в грудь. — Ради моей семьи, — говорит она. — Ради всех остальных, кого ты разорвал на части. (Её рука не дрожит.) Жизнь состоит из кругов, циклов. Уроборос, бесконечно преследующий себя. Это началось с того же проклятия, почти пятнадцать лет назад, и закончится им сейчас. Авада Кедавра.

LXV.

Впервые Гарри Поттер увидел Харпер Уизли на мирской стороне Кингс-Кросс в 1991 году. Он был поражён тем, какой яркой она была — почти раскалённой. Когда Сортировочная Шляпа сказала, что Слизерин поможет тебе на пути к величию, он думал не о том, каким напыщенным был Драко Малфой, а о том, какой умной была Харпер, какой доброй. Какой хорошей. Он тоже хотел быть хорошим. Глядя на неё сейчас, веснушки, нарисованные на её коже, стоящую над полузатонувшим телом Волдеморта в атриуме Министерства, волосы как огненное знамя, рука в крови, он понимает. Харпер нехорошая. Она никому не прощает грехов. Харпер — это что-то пылающее, что-то огненное. Что-то яркое. Не то, что легко, а то, что правильно, — сказал Дамблдор, и, о, Гарри видит. Он видит, как Рон вздрагивает, когда они проходят мимо её пустой комнаты, бормочет, что Харпер убежала, тоска в глазах Джинни. Глубокая, бурлящая неправильность, которая предвещала её пустое место за столом Норы. Он знал её всего два года, но видел, как она сражалась с горными троллями и школьными учителями. Он видит, как она находит то, что привязывает Волдеморта к жизни, чтобы оставить всё позади, дабы преследовать его. Встретиться лицом к лицу со смертью в надежде, что мир познает какое-то хрупкое подобие мира. Он видит вокзал, пустой и белый, и искореженный кусок Волдеморта под скамейкой. Его мать и отец, когда он смотрел в Зеркало Еиналеж много лет назад, говорят ему, что он может вернуться, или он может идти дальше. Не то, что легко. Что правильно. Его сердце невесомое; он никогда не чувствовал такого света. Харпер стоит в собственной крови, и он всё ещё может видеть молнию, которую она вызвала, огонь прямо из глубин ада. Гул шума достиг крещендо, авроры мечутся вокруг. Люциус Малфой на земле с разбитой губой, Беллатрикс Лестрейндж корчится, верёвки затягиваются вокруг её тела, а Фадж стоит в шоке в центре всего этого. Нет. Харпер — центр всего этого. Даже когда приходит целитель и бормочет заклинание, кровь исчезает с пола. Даже когда она покачивается на ногах, белая кость на её руке блестит, обнажённая. Даже когда её забирают в больницу Святого Мунго или куда-то ещё. Он думает, что всё ещё видит пятно на полу, где была её кровь. Её рука разорвана, и она кусается, чтобы прошептать это последнее заклинание, этот сплошной зелёный свет, в надежде, что это даст ей какой-нибудь влажный, залитый солнцем участок тишины. Разрушение. Горение. Нет, Харпер Уизли нехорошая. Она нечто большее.

LXVI.

Последствия — белая кровать в отдельной палате в больнице Святого Мунго и щемящая тишина в её душе. Всё кончено. Дело сделано. Она могла бы плакать от облегчения. Длинный шрам проходит по её левой руке, над тем местом, где должна была находиться Тёмная Метка, сморщенная и искривлённая. Она проводит по нему кончиками пальцев, физическое напоминание о сегодняшнем дне, об этих прошлых годах. У дверей возникает суматоха, и толпа рыжеволосых врывается внутрь, и рыдания застревают у неё в горле, и её обнимают руки, и любовь, и кажется, что она никогда не уходила. Пророк на её приставном столике, фотография, на которой она стоит, залитая кровью, над трупом Тёмного Лорда, остаётся непрочитанной.

LXVII.

— Мам, — говорит она. — Я устала. — Конечно, милая, конечно: что я могу сделать? — Я хочу домой, — говорит она. — Пожалуйста. Забери меня домой. Глаза её матери наполняются слезами.

LXVIII.

— Что ты теперь будешь делать? — спрашивает Хейзел. Они сидят у ручья. Небо широкое, голубое и непритязательное, солнце — мешок кукурузной муки. Над ними лениво плывут вздымающиеся золотистые облака. По берегам растёт белая клубника, размером не больше ногтя. Харпер запрокидывает голову, и солнечные лучи играют на её коже, как музыка. Здесь рай, чудесный и нежный. — Жить, — говорит она, и это слово на вкус, как сахар на её языке.