Тишина крыши

Поцелуй на крыше, пьяный и совершенно случайный. Следом за ним еще один — уже неслучайный. Он чувствует горячее дыхание с запахом пива на своей холодной щеке. На улице ранняя весна и фиолетовый закат, который вот-вот уйдет. Мыслей совсем нет, только чувство, что уши замерзли, горизонт плывет, но после пары глотков пива уже не замечаешь этого, а затем перед глазами небо, которое тут же закрыли белые облака. Перистые облака волос. Где-то далеко мелькает горькая мысль, а из-за холода слезятся глаза. Облака спускаются вниз, обрушиваясь на Шиничиро, он придавлен их тяжестью. В пьяной голове много мыслей, но выход перекрыт чужими теплыми губами, которые то робко касаются, словно боясь, то целуют жадно, задыхаясь. Шиничиро поддается и отвечает, чувствуя, как холодные пальцы забираются под шарф, касаются его шеи. Его вот-вот захлестнет, он чувствует, как комок подкатывает к горлу, но сдерживается, стараясь думать о том далеком белом небе. Он знал, как никто другой знал, что Вакаса любит его. Эти намеки невесомы: пара взглядов, интонация, случайное касание; все слишком хорошо спрятано. Проблема в том, что они с Шиничиро разные, их прямые линии разнятся, что для одного кажется обычным, для другого может перейти линию. И это должно было случиться рано или поздно, они слишком часто оставались вдвоем. Шиничиро тянуло к нему по эгоистичной причине: его любили. Не как друга или члена семьи, как возлюбленного. И это чувство было слишком приятным, чтобы пытаться от него уйти. Так глупо. Одно неловкое движение, одна вскользь отпущенная фраза, взгляд и лед треснул. Вакаса целует его с жаром, стараясь передать все, что скопилось внутри, и это больно. Как друг — Шиничиро с удовольствием его бы выслушал, но иначе он ничего не мог ему дать. И сейчас он боялся, ощущая все сразу: тепло чужого дыхания, страх за их дружбу, за Вакасу. Вот бы это был только сон. Нужно вернуть все назад к моменту, когда они только шли на эту чертову крышу. Тогда он бы сбежал. Вот я зажмурюсь сильнее до разноцветных точек, а потом открою глаза и все будет как раньше, думал Шиничиро, и замерзшие, пьяные мысли еле формировались, голова кружилась от алкоголя и холода. Он открыл глаза и увидел темные лавандовые глаза, на белой коже щек у Вакасы проступили красные пятна то ли от ветра, то ли от волнения. Шиничиро не мог понять, что тот думает и что читается на его собственном лице. Когда Имауши приподнялся, усаживаясь обратно на плед, Шиничиро продолжил лежать. Небо уже потемнело. Он видел спину Вакасы, видел, как тот держал банку пива, перекладывая ее из одной руки в другую, чтобы они не мерзли. От нервов хотелось курить, но он боялся двинуться, боялся, что Вакаса заметит, как горячие, соленые дорожки стекают по вискам, впитываясь в шарф. Любовь — это всегда больно, это всегда выбор не в твою пользу. Они долго сидели в ожидании, когда темнота скроет их лица. Только тогда Шиничиро наконец-то сел рядом и деревянными пальцами залез в карман за сигаретой. Зажечь ее удалось не с первого раза. Взгляд уловил с левой стороны рекламный баннер с ярким рисунком лекарства от простуды: «Можешь ли ты сражаться 24 часа?»