pas peur d'aimer

      — Ночное небо восхитительно, не так ли? — Голос Ванитаса за спиной заставляет Ноя вздрогнуть. Тот переводит взор на него, смотрит в восхитительные же сапфиры глаз.       — И вправду, — отвечает.       Ванитас подходит ближе. Встаёт совсем рядом, облокотившись на край балкона и повернувшись к нему лицом. Проходится взглядом тех самых сапфиров — изучающим, неясным, а затем вдруг внезапно-грустным.       — Ты ничуть не хуже, — заявляет потом почти безэмоционально, отводя тут же взгляд туда, вдаль, в мириады сверкающих в темноте звёзд. И добавляет почти сразу совсем тихо:       — Не то что я.       — Ты?.. Почему?.. — Ной отзывается с некой растерянностью, отчего-то не находя подходящих слов, смущаясь, теряясь где-то в собственных мыслях, из которых в мгновение это одну подходящую пытался выцепить.       И Ванитас, кажется, лучше него самого понимает, что Ной предполагал под этим подразумевать.       — Потому, — говорит, — что я ни вампир, ни человек. Нечто среднее. Чудовище. Страшное существо, что однажды всенепременно потеряет над собой контроль, что однажды станет таким же опасным, как те, кого пыталось спасти.       Медлит пару секунд — продолжает, вновь устремив в небо взор:       — И даже внешне… Эта чёртова метка, этот цвет глаз…       — Чудесный цвет, — не выдержав, перебивает его Ной. Ванитас вновь к нему оборачивается, смотрит чуть недоуменно.       — Они подобны сапфирам. — Ной улыбается. — Сияют ярко-ярко, светло-светло. И таким же светлым кажешься весь ты. В наилучшем из возможных смыслов этих слов.       Глядит на него — лишь убеждается в очередной раз: есть в Ванитасе что-то эфемерно-прекрасное, подобное свету Голубой луны — точно он сам из света этого соткан, светом этим окутан, пронизан.       Приближается зачем-то.       — Вот только свет этот — от Голубой луны, — скептически усмехается Ванитас, на секунду принявший выражение удивлённо-обрадованное, но тут же вернувшийся к привычному своему показному безразличию. Будто мысли читает вновь. — Разве вам, вампирам, по природе своей её бояться не свойственно?       А Ной, быть может, умом-то и понимает, что есть в этом смысл; что любого другого вот этот вот синий свет пугал бы где-то на подсознательном, животном уровне; что такова сама по себе вампирская суть.       Впрочем, он, Ной, на Голубую луну всегда смотрел с восхищением. Объяснения не находил тому — не находит до сих пор.       Не находит — но и не лжёт, не сомневается, не колеблется, когда произносит в ответ, глядя снова в сапфировые глаза:       — В самом деле, но я никогда не боялся её, Голубой луны. — Ванитас не может скрыть удивления, слыша это. — Серьёзно, даже в детстве, когда Луи и Доминик говорили, что испытывают тот самый необоснованный страх… Я смотрел на неё и не понимал, как же можно бояться чего-то, что столь прекрасно. Так и с тобой. — Ещё шаг ближе; прикосновение к плечу, сплетенье пальцев. — Ты слишком прекрасен, чтобы бояться тебя, Ванитас. Меня ты лишь восхищаешь.       За этим следует молчание — странным образом тянется оно, неуместное вроде бы, но ничуть не смущающее, пока они всё не отводят взглядов, не отстраняются, стоят лишь так вот в звёздном свете, замерев. Ванитас, кажется, обдумывает услышанное — вероятней всего, пытается разгадать, может ли тому верить. Ной — ждёт. Ждал бы сколько угодно — понимает, как тяжело поверить его словам.       Но вскоре Ванитас отвечает всё же, наконец взор опустив, неожиданно-неуверенно:       — Спасибо.       А Ной тянется к нему, наклоняется ближе. Оставляет на губах короткий поцелуй — на большее не решается.       Отстраняется — хочет с балкона уйти, дабы оставить Ванитаса с самим собою наедине, не нарушать покой его.       Но крепче неожиданно становится хватка чужих пальцев, сплетённых с его.       — Не уходи, — тихо просит Ванитас, вновь к привычному почти равнодушному тону возвращаясь.       Ной не уходит.       Снова рядом встаёт, снова смотрит с ним вместе в тёмное небо.       Луны отсюда не видно толком — здесь Ванитас вместо неё.       Где-то там, вдалеке, будто меж этих звёзд, виднеется ему отчего-то на грани реальности будущее.       Будущее, в котором ему, Ною, предстоит ещё спасти Ванитаса от самого себя. Самого себя потом — вряд ли удастся.       Вечным холодным одиночеством существовать ему в этой огромной вселенной, когда свет самой яркой Голубой луны погаснет его же руками пред ним.       Ною совсем об этом думать не хочется, впрочем, — гонит он тут же размышления эти прочь. Потом у него будет целая вечность, чтобы предаваться им.       Пока что — есть лишь сияние звёзд, самая тихая за последнее время ночь и этот человек, в чьих глазах сияет Голубая луна и от чьих прикосновений так внезапно-тепло становится.       — Кстати, — говорит этот самый человек ни с того ни с сего, — мне тоже всегда парадоксально-прекрасной казалась алая луна Альтаса.       И по взгляду его без уточнений лишних становится ясен смысл слов этих.       Ответным признанием звучат они.       «Не боюсь, а люблю» тем же, так небрежно и так спокойно в ответ брошенным.       Ему, человеку, столь же естественно было б страшиться вампиров, сколь вампиру — Голубой луны.       Но на пределе искренности, доверия, готовности открыться стоят друг перед другом они.       Не боятся, а любят. Оба.       Навечно — пусть и не обещано им никем никаких «навсегда».