Я заслоню тебе солнце

«Останься со мной, и они будут жить», — предложение, от которого невозможно отказаться, как бы сильно не хотелось иного. «Я отзову своих людей, и твои раненые, умирающие друзья, поджав куцые хвосты и подпаленные уши, смогут сбежать». Верить Фатуи нельзя, но их шансы так ничтожно малы, что даже за эту призрачную надежду стоит ухватиться, пока есть шанс. «Разве ты настолько отвратительный человек, что готова их всех погубить? Коллеи, их кровь будет на твоих руках, ведь прямо сейчас у тебя есть возможность всех спасти. Ну как всех? Тех, кого ещё можно». Каждое слово раскалённым лезвием входит куда-то под рёбра. Отравленными иглами пронзает голову и позвоночник. «Пока ты бессмысленно медлишь с ответом, вон та эльфийка истекает кровью. Ещё немного, и её состояние станет критическим, это я тебе как доктор говорю. Но мы же с тобой этого не хотим?» Наверное, если бы она больше тренировалась и не была настолько, до ужаса, слабой, то стреляла бы намного лучше — её стрелы бы не задевали Иль Дотторе по касательной, а били прямо в сердце. Будь она по-настоящему сильной, то не позволила бы ему каждый раз уходить живым. Наверное, попади она в него хоть раз, и этого не случилось бы. «Неужели ты плохой человек, Коллеи?» Его слова заглушают надрывные крики и болезненные стоны друзей. Выбивают землю из-под ног и заставляют задыхаться. Перед глазами всё плывёт от напряжения, а во рту так пересохло, что не сразу получается разлепить губы и заговорить. Её решение слишком очевидно, ведь она не плохой человек. Это меньшее, что она может сделать для всех этих людей, эльфов и зверолюдов, что были к ней так добры и внимательны, постоянно ей помогали, поддерживали и не бросили, не смотря ни на что. Десять больше одного, тем более, если один — это она. Слишком простая и очевидная математика. — Хороший котёночек, — Дотторе кладёт ей подбородок на плечо. От неожиданной тяжести и тягучего голоса у себя под ухом Коллеи дёргается, рефлекторно выворачивается и бьёт с локтя. Руку тут же перехватывают, даже быстрее, чем она сама понимает, что сделала, давят на запястье так сильно, что пальцы моментально немеют. Коллеи тихонько вскрикивает, скорее от неожиданности, чем от боли. Боли-то она уже давным-давно не боится. — Очень хороший котёночек, — нависая сверху, Дотторе прижимается к ней всем телом, обнимает так крепко, как никто и никогда её ещё не обнимал. Он смеётся ей куда-то в макушку, прикасается к волосам, и края маски задевают висок. — Такой резвый и игривый. Такой редкий. Такой безумно отважный и до жути напуганный. Коллеи хочется возразить, хочется сказать, что он уже давным-давно её не пугает, но горло сжимают невидимые обручи — что-то первобытное и неконтролируемое. Её бьёт крупная дрожь, липкие страх и напряжение переполняют и тянут на дно — их невозможно скрыть, как бы она ни пыталась. Ещё совсем чуть-чуть. — Я не… — слова даются с трудом, а язык заплетается. Чужая речь звучит очень приглушённо, доносится урывками. Коллеи до рези в глазах вглядывается вдаль, сосредоточенно смотрит в небо, ожидая сигнального огня от друзей. Они должны были уже уйти достаточно далеко, чтобы оказаться в безопасности. Ещё немного. — Не… котёнок. Дотторе тянет её за руку, подталкивает, и она кружится вокруг своей оси. Он направляет её, как тряпичную куклу, и они делают ещё несколько шагов по утоптанной, залитой кровью траве. — Как прекрасно, что насчёт остального ты не споришь, — резко притянув Коллеи к себе и заставив прогнуться, Дотторе прижимается лицом к её шее. Вдыхает солоноватый запах разгоряченного битвой тела и медленно проводит языком по голой коже. Коллеи задыхается от отвращения. Ей хочется кричать, но вопль застревает в горле, хочется оттолкнуть его, избежать омерзительных прикосновений, но получается лишь слабо ткнуть в грудь. Дотторе запечатывает лёгкий поцелуй в уголке её губ, край маски царапает щёку. Она ненавидит каждую из его масок и мечтает разбить хотя бы одну вдребезги об его голову. Где-то там, на фоне горящего подземелья, в клубах рассеивающегося дыма, суетятся Фатуи. Отдают приказы, спасают раненых и добивают тех, кого проще добить. Где-то там, вдалеке, куда Фатуи не дотянутся, её отряд спешит в укрытие. Коллеи надеется, что они смогли передать сообщение, и целитель спешит им на помощь. Надеется, что Дотторе её не обманул, и их действительно никто не преследует, и они все выживут после этой ночи. Огромные и холодные, словно выточенные из камня, ладони по-хозяйски скользят по её телу: убирают прядь волос за ухо, гладят, едва сжимая, тонкую шею, длинные пальцы гладят ложбинку между грудей, проникают под огромную дырку в платье, оставленную лезвием клинка. Инстинктивно Коллеи пытается отстраниться, избежать отвратительных, разъедающих плоть прикосновений. Она снова толкает его в грудь, бьёт кулачками, но в ответ к ней прижимаются ещё сильнее. Сжимают в объятиях так сильно, что можно задохнуться, и кажется, будто рёбра трещат. Ей очень хочется закрыть глаза и представить, что всё это страшный-страшный сон, который скоро закончится, но она не может. Она отворачивается, пытается смотреть на небо, вглядываясь в него до рези в глазах, но ничего не выходит. — Рана, которую я оставил тебе полгода назад, стала прекрасным шрамом, — Дотторе ведёт пальцем вдоль лба и виска, ровно по тонкому белому рубцу, который она обычно прячет под чёлкой. Тогда он пытался отсечь ей голову, но всё обошлось лишь кусочком уха и парой прядей, а она взорвала одну из его подземных лабораторий на краю Сумеру. — Ты вспоминаешь меня, когда видишь своё лицо в зеркале? Коллеи предпочитает не думать о своих ночных кошмарах, чтобы хотя бы днём, пока ужасные тени ещё не тянут к ней свои скрюченные пальцы, ощутить подобие спокойствия. Кажется, будто сотни медицинских игл проникают ей под кожу, пока чужой язык скользит по её шее, собирая кровь и пот. Пока чужие губы оставляют клеймящие поцелуи на её лице, в животе разрастается всеподавляющий ужас, пожирает её изнутри. Каждое прикосновение этого тошнотворного человека выворачивает её наизнанку и насквозь пропитывает ядом. — Нет, — Коллеи ощущает размеренное дыхание Дотторе возле уха и постоянно сопровождающий его удушающий химический аромат. Ощущает, как дыбом встают волоски на всём теле, и откидывает голову вбок, желая хоть ненадолго избежать прикосновений, но лишь ещё больше раскрывается перед ним. Подставляется под новые прикосновения. — Разве родители тебе не говорили, что врать не хорошо? — Язык скользит по краю уха, обводя каждый хрящик, проникает внутрь, раздражая чувствительную раковину, и Коллеи кусает себя за губы, лишь бы не закричать от отвращения и собственного бессилия. Ей бы очень хотелось вырвать этот язык с корнем, но она даже посмотреть на Дотторе не может. — Ах, точно! Прости меня! Я же совсем забыл, что они тебя бросили! Дотторе всматривается в моментально перекосившееся от злобы лицо, не желая пропустить ни единой эмоции, и его улыбка становится ещё шире. Он любуется её бесконечной болью и такими же бесконечными попытками её преодолеть, упивается настолько яркими и выразительными страданиями, что не хочется, чтобы они хоть на мгновение прекращались. Он приходит в экстаз, когда — лишь на мгновение — в её глазах вспыхивает искра тёмного огня. — Это не сработает дважды! Даже не пытайся! — Коллеи клацает зубами, пытаясь укусить скользящий по её губам палец, но не успевает: Дотторе отдёргивает руку быстрее, чем она смыкает челюсть, а потом легонько щёлкает её по носу. Это оказывается даже не больно. Этот человек с гримасой удовольствия на лице сворачивает людям шеи и вырывает позвоночники так быстро, что невозможно рассмотреть его движения. Превращает людей в бездумные машины и заставляет сражаться между собой, вырезать родные поселения ради собственной потехи. В его лабораториях не смолкают отчаянные крики, полные безграничных ужаса и боли, а если и смолкают, то только чтобы раздаться с новой силой. И этот человек сейчас гладит её по голой спине, с неоднозначной жадностью задевает самый край платья, водит длинными узловатыми пальцами вдоль солнечного сплетения, почти невесомо вырисовывает непонятные символы на ключицах и смотрит так пристально, что его взгляд ощущается даже через маску. Коллеи чувствует, как по ней размазывают кровь друзей и всего того несчётного количества невинно убиенных людей; каждое его прикосновение как ожог — кожа покрывается волдырями и болит там, где он её трогал. — Уже прошло достаточно времени, а сигнального выстрела всё ещё нет! Если ты меня обманул! Если! — Какой злой котёночек, — Дотторе наигранно вздыхает и пожимает плечами. — Но тут я действительно не причём. Все вопросы к твоим бесполезным друзьям, которые даже с такой простой задачей не могут справиться. Зачем ты вообще на них время тратила? Они вновь кружатся, но теперь темп становится быстрее, и Коллеи не поспевает за ним, наступает Дотторе на ноги и путается в собственных, пока он придерживает её за руку, гладит по пояснице и направляет, заставляя то отходить, то прижиматься к нему. — В твоих же интересах, чтобы с ними ничего не случилось и они выжили! — Злость, подгоняемая тревогами и напряжением, захлёстывает с невероятной силой, и на мгновение все страхи отступают. Она повышает голос и, сжав его ладонь, толкает в грудь, надеясь сделать ему хоть немного больно. Улыбка Дотторе становится ещё шире. — Оглянись. — Они продолжают танцевать, но уже не стоят на месте, а движутся по полю бойни. Направляемые Дотторе, они ловко обходят неровности и покореженные тела. — Мои люди здесь. Все до единого. Люди, словно муравьи, суетятся бегают туда-сюда, что-то делают, но всё это где-то там, вдалеке. К ним никто не рискует приближаться, держится на огромном расстоянии. Она бы тоже не хотела приближаться к Дотторе — Коллеи прекрасно знает, что случается с теми, кто его разозлил. Она помогла вознестись к звёздам очень многим его жертвам. Стараясь не смотреть по сторонам, не замечать всего этого, Коллеи поднимает взгляд на небо, но всё равно невольно отвлекается на блестящую огромную серьгу. Коллеи знает даже диаметр этой колбы, но предпочла бы и вовсе не знать. — Я не буду считать твоих людей, тебе надо, ты и считай. — Ближайшие несколько телепортов должны были быть исправны. У них должно было всё получиться. Они обязательно выживут. Ещё чуть-чуть. — И вообще это совсем не показатель! — Показатель моего великодушия — это тот факт, что я вообще пошёл тебе навстречу и трачу время на разговоры об этих бесполезных посредственностях, — Дотторе машет рукой в воздухе, всем своим видом выражая презрение, а потом скалится в подобии улыбки. — Тебе не кажется, что у нас с тобой есть куда более интересные темы для разговоров? — Нет, не кажется. Они стоят в нескольких шагах от края утёса; если очень постараться — то с него можно упасть. Тут достаточно высоко, а снизу совсем немного зелени и точно есть огромные булыжники. После нескольких мгновений раздумья Коллеи отметает эту идею: Дотторе всё равно выживет и, может быть, даже ни единого синяка не заработает. — Например, мы можем обсудить то, что ваш отряд уничтожил практически все данные из лаборатории у реки, — Дотторе накручивает её длинную прядку волос себе на палец, и Коллеи ожидает, что, разозлившись, он дёрнет за неё. Но Дотторе лишь прижимается к волосам губами. Слева от его, зеркально её, тоже свисает длинная прядь. Свою Коллеи получила, когда чуть не лишилась головы, а потом так и не дошла до мастера подравнять причёску. Просто чудо, что тогда лезвия его мечей задели её лишь вскользь. Но чудес не бывает, а статус предвестника не даётся просто так. Лучше не думать об этом сейчас. — Практически все? Я думала, что мы сожгли всё. — Нет. — Дотторе всё ещё крутит прядь её волос, водит её по своим губам, и это кажется слишком странным и неправильным даже для него. Где-то вдалеке небо пронизывает ярко-зелёный луч, а потом распадается на несколько огромных, таких больших, словно желающих заполонить всё небо, цветов. Фирменная подпись Тигнари. Такое никому не подделать. Они добрались до телепорта, и очень скоро окажутся в безопасности. Вывернувшись из чужих рук, Коллеи смотрит на распускающиеся цветы и выдыхает от облегчения. Глаза начинает щипать от радости, но она кусает себя за внутреннюю сторону щеки. Она всё сделала правильно. — Прости, что не всё, — Коллеи улыбается, — в следующий раз я уничтожу всё. Маска падает на землю, отлетает немного в сторону, Коллеи провожает её долгим взглядом и только после того, как маска окончательно скрывается в траве, смотрит на Дотторе. Она впервые видит его без маски, хотя предпочла бы не видеть вовсе. Его лицо оказывается самым обычным. Настолько обычным, что сознание отказывается сопоставлять увиденное с образом безумного доктора. Ни шрамов, ни язв, ни поражения какой-нибудь странной, неизлечимой болезнью, нет даже маленьких татуировок, которые так любят сумерские учёные. Немного крючковатый нос и острые скулы — всё, как у самого обычного человека. Это совсем не то, чего она ожидала. Только глаза остаются всё такими же: ядовито-красными и колючими. Дотторе ловит её поражённый взгляд, самодовольно ухмыляясь, скидывает с себя плащ и медленно, растягивая время и театральничая, стягивает перчатки. Улыбается, хотя куда больше похоже, что скалится, и рассматривает её в ответ. Слишком жадно. Слишком откровенно. Коллеи очень хочется не знать, что будет дальше, и остаётся надеяться только на не самую мучительную смерть. Внутри всё сжимается в маленькую точку, страх вновь возвращается, накрывая с головой, полностью поглощая и моментально смывая проблески отчаянной уверенности. Где-то на задворках сознания солнечный голос самого лучшего скаута на свете кричит, что им нужно бежать, просит поторапливаться, просит сделать хотя бы шаг. И Коллеи сама понимает, что должна начать двигаться, должна сделать хоть что-то, но тело её больше не слушается. Настолько сильны давящая тяжесть и сковывающий ужас. Будто в одно мгновение она лишилась инстинкта самосохранения и поэтому сейчас продолжает стоять рядом с ним и ждать. Следить за каждым его движением, но даже не пытаться убежать или что-то сказать. Путь назад уже отрезан, но какой от него толк, если она парализована. Дотторе протягивает к ней руку, и Коллеи пытается отшатнуться, но её движения слишком медленные. Он ловко поддевает застёжку на её накидке и, стянув её с плеч, отбрасывает в сторону. Коллеи вся тут же покрывается мурашками, а вдоль позвоночника проходит холодок. — Ты же знаешь, что одни из самых сильнейших ядов в Тейвате делают на основе пыльцы и корня инадзумской травы наку? — Дотторе нависает над ней и говорит на ухо. Его дыхание электрическими разрядами оседает на коже, а вечно торчащие волосы лезут в лицо. — Это то твоё порождение мерзкого фиолетового цвета? — Назвать яд, который вызывает галюцинации и заставляет жертву калечить саму себя, «изобретением» Коллеи не может. — Да! — Дотторе проводит у неё под глазом пальцем, и Коллеи кажется, что сейчас этот палец окажется у неё в глазнице, раздавив глаз, но ничего не происходит. Не в силах зажмуриться, чтобы не видеть это ужасное, не подходящее Дотторе лицо, Коллеи отворачивается и смотрит на горизонт. — Он прекрасен, не правда ли? — Нет. — Им слишком дорого обошлась та вылазка, а душераздирающие крики Нилу и сцены, где её рвёт кровью, пока она раздирает собственное горло, до сих пор приходят в кошмарах всему отряду. — Я рад, что тебе понравилось, — Дотторе запускает ладонь её в волосы и, собрав их на затылке, оттягивает, вынуждая посмотреть на него. — А я ведь так старался сделать его в цвет твоих глаз. Неужели котёночек был зол, а потом скорбел так, что совсем не заметил этого? Коллеи всё же закрывает глаза, лишь бы не видеть его, а Дотторе прикасается губами к её векам, бровям, вискам, и даже колючий ветер пустыни кажется приятнее, чем сухие потрескавшиеся губы этого чудовища. А потом жёсткие пальцы раздвигают правое веко, и прямо перед неё оказывается чужой язык. Мокрая, мясистая плоть проходится вдоль век, а потом её лижут прямо в глаз. Странные, давящие, немного щекочущие ощущения и чужое дыхание раздражают слизистую. Коллеи пытается вывернуться, отвернуться, но её держат слишком крепко, и чем больше она дёргается, тем настойчивее становятся прикосновения. Она не может проронить ни единого звука; к горлу начинает подкатывать тошнота. Дотторе сжимает её шею, гладит по лицу и трогает глаза языком так долго, что из них начинают течь слёзы. Тихо постанывая, Дотторе проводит языком по её щекам, толкается в уголки глаз, собирая слёзы и целуя вдоль мокрых дорожек. Коллеи задыхается. Она пытается наполнить лёгкие воздухом, хватает его ртом, как выброшенная на берег рыба. Пытается дышать, но воздух застревает где-то в передавленном горле. С губ срываются лишь сдавленные хрипы и тихий жалобный скулеж. Она бьётся в чужих объятиях, дрожит от усталости, увечий, боли и переполняющего её страха и напряжения. Неизвестность, куда больше похожая на правду, в которую не хочется верить, застит глаза. — Котёночек. — Чужой шёпот и лёгкие прикосновения к голой спине тысячей лезвий пронзают насквозь, разрывают плоть, оставляя после себя огромные смертельные раны. — Если хочешь, то можешь лечь на плащ. Ну или встать на колени, тут уже как тебе больше нравится. Ей нравится сидеть в центре своего маленького жилья и шить Барона Зайчика для соседских детишек. Нравится неподвижно сидеть на ветке дерева и вглядываться вдаль так долго, что кристальные бабочки забываются и начинают ходить по ней. Ей нравится всё, что не связано с Фатуи. Наверное, умереть лучше, чем пережить то, что произойдёт сейчас. Коллеи не знает наверняка, но догадывается. А ещё лучше просто быть не здесь и не в этой роли. Не в его объятиях. Нежно салатовые цветы на горизонте почти потухли. Дотторе сжимает её волосы в кулак и оттягивает голову назад, вынуждая смотреть на себя. Его глаза стали тёмно-алыми, а лицо исказилось в непонятной, жуткой гримасе, лишаясь человеческих черт. Теперь он куда больше похож на безумного доктора в маске. Он подаётся бёдрами вперёд, раздвигает коленом её ноги и, вклинившись между ними, трётся о Коллеи. До боли сжав её ягодицы, он толкается вперёд, позволяя почувствовать собственное возбуждение, и каждый такой несдержанный порыв наполняет Коллеи отвращением. Он вертит ею, словно куклой: резко стягивает платье, отводит в сторону прикрывающие грудь руки и медленно, смакуя момент, снимает с неё нижнее бельё. Вначале одну лямку, ту же целует в плечо, потом проделывает тоже самое с другой стороны. Его прикосновения клеймят и отравляют. Он водит пальцами по кромке простенького кружева, трётся лицом и вырисовывает языком мокрые дорожки вдоль ключиц, постепенно спускаясь ниже. Сжимает грудь в своих огромных ладонях и противным шёпотом отравляет, говоря, что либо так, либо её уже бывший отряд не спасёт эта маленькая фора. А они ведь договорились. А Коллеи хороший человек. Она не предполагала такого исхода. Её подталкивают и укладывают на спину, ровно по центру огромного, пропахшего реагентами плаща. Покрывают шею и плечи до отвратительного нежными поцелуями, чередуя их с настолько болезненными укусами, что каждый заставляет тихонько вскрикивать. Коллеи не хочет быть хорошим человеком. Когда к её груди жадно припадают, начиная посасывать, оттягивать и выкручивать соски, она хочет быть одной из тех, чьи головы устилают побоище. Её живот покрывают поцелуями, проникая языком в пупок и кусая так, словно хотят оторвать от неё кусок, и единственное, что ей остаётся — это сжимать ладони в кулаки и терпеть. Когда длинные волосы щекочут чувствительную кожу, а её саму гладят по коленкам, по внутренней стороне бёдер, трогая так напористо и откровенно, как никто и никогда, изучая и препарируя каждый кусочек, она хочет быть одной из тех, чья кровь омыла эти земли. Лучше так, чем выгибаться в руках этого чудовища, видеть его оскал и чувствовать его тяжесть. Чувствовать его дыхание, его пугающее возбуждение, его тяжёлые, не пропускающие ни единого участка тела, руки. Коллеи кусает себя за внутреннюю сторону щёк, зажимает рот ладонью, давясь беззвучными рыданиями, пока Дотторе покусывает и посасывает кожу вдоль повязки на ноге. Пока он ласкает бёдра, чередуя поглаживания с настолько резкими сжатиями, что Коллеи чувствует, как его ногти входят в её плоть. Он слишком долго трогает её там, трётся об её ногу лицом и не то постанывает, не то мурчит от удовольствия. Повязка — единственное, что он оставил на ней. Подобно нанизанной на иголку бабочке Коллеи лежит на земле и смотрит поверх плеча Дотторе на первые робко загорающиеся звёзды, а нависающий над ней монстр клеймит её тело и рвёт на части душу. Она пытается вспомнить названия созвездий, про которые недавно читала, и найти их, пока в ней двигаются пальцы, пока мокрая и горячая плоть трётся о её промежность. Коллеи кричит, и кажется, словно каждый из Фатуи обернулся на её голос, кажется, что павшие в бою товарищи раскрыли глаза на отрубленных головах, повернули сломанные шеи и смотрят на них. Смотрят, как бесстыдно, по-собственнически её берёт их убийца. Коллеи кричит, раздирая короткими ногтями бледную кожу на затылке, пытается оттолкнуть мучителя и выгибается до хруста позвонков, лишь бы хоть на мгновение отсрочить неизбежное. Её крики смешиваются с хриплым смехом и стонами. Вдоль спины проходят разряды молний, а внизу живота всё горит от странных ощущения. Её хватают за руки, прижимая их к земле, держат за бёдра, не позволяя дёргаться, и непростительно медленно входят в её тело. Входят слишком глубоко, распирая и заполняя так сильно, что сдерживать всхлипы уже не получается. Она кусает губы до крови, лишь бы не начать молить его остановиться, и пытается хоть как-нибудь избежать этого распирающего изнутри ощущения, пока Дотторе безостановочно ей что-то говорит, собирая губами её слёзы. Коллеи не может разобрать его речь, в голове стоит дикий шум; она лишь чувствует его разъедающие кожу прикосновения, настойчиво проникающий в рот язык и что берут её всё резче и резче. Задыхается от запаха его тела, от подкатывающей к горлу тошноты и давящих на горло рук, задыхается от невесомых, практически нежных поцелуев и странных ощущений, которые от низа живота начинают разливаться по всему телу. Она чувствует жар его тела и тяжесть, подобную могильной плите, вбивающей её с каждым толчком всё глубже и глубже в землю. Коллеи не хочет быть хорошим человеком, Коллеи хочет закрыть глаза и никогда больше их не открыть.