Чтец

Банчан попал тебе на глаза в одно из путешествий. В Корее чудным образом совмещались противоположные религиозные течения, и маленькая католическая церквушка на окраине одного из туристических городков стала проводником к, очевидно, более импозантному открытию. Священнослужитель, чьё одеяния столь явно подчёркивало широкую грудь и полные мощи руки, поливал растения в горшках у входа, закатав рукава. Благодаря палящему солнцу, жарящему лучше гриля для свинины, ты заметила и стекающие по шее капли пота, и мокрую ткань на спине. Подошла поближе, не опуская фотоаппарата, — вдруг удастся запечатлеть хоть на один снимок столь будоражащую нутро достопримечательность? Знала бы, что в Корее такие парни — взяла бы билет в один конец. Выверенные движения сквозили уважением, когда он подошёл ближе, поздоровавшись и поинтересовавшись причиной визита. — Видеосъемка запрещена на территории… Подняла испуганный взгляд поверх фотоаппарата, впиваясь им в открытые глаза, пухлые розовые губы, задержалась на носу — говорят, парни, у которых большой нос… Священник прокашлялся, отступая на шаг назад, и на его щеках проступил румянец. Может, не стоило произносить последнюю фразу вслух? — Банчан… Смеёшься, представляясь в ответ. От скользнувшей по коже щекотке хочется передёрнуть плечами, и улыбка не покидает твоих губ — будто проглотила смешинку. — Неужели переходим сразу к закускам? А что на основное… отец? Тот будто силой заставляет себя не закатить глаза, краснея пуще прежнего. Любопытно. С панчаном его, значит, часто сравнивают? — Вы турист, — не вопрошает, а утверждает. — А туристические туры в ваше сердце тоже ходят? — не выдерживаешь, заходясь смехом. То ли солнце припекло, то ли соблазняющая и раскрепощающая красота отца, но обычно ты себя так не ведёшь. — Простите. Банчан сводит брови, поджимая губы. Целибат… может? Настроение сразу как корова слизала. Вытягиваешься под чужим взглядом по струнке, вдруг неловкая и смущённая, — руки скрепляешь в замок за спиной, отводишь взор в сторону журчащих фонтанчиков, прикусываешь губу пристыжённо. Чувство, будто повстречалась с красавцем-парнем, умным и нежным, и смешным, и вообще соулмейтом!.. А у него девушка. — Вы хотели бы пройти? Отрицательно качаешь головой — и без того отстала от группы, куратор прибьёт. Даже отворачиваешься с трудом, чуть кланяясь. Повернуться назад, проверить, как в той самой песне, не смотрит ли он вслед, не позволяет гордость и смущение. И уезжаешь через неделю, так и не вырвав мгновения для встречи. Единственное фото ставишь на заставку экрана.

***

Банчан не покидает твоей головы неприлично долго. На страничке церкви никакой информации не находится, даже фоток нет. Лететь обратно без каких-либо надежд тоже не вариант, но… помогает случай, и дружба с коллегами из соседнего отдела. Работаешь два месяца до износа, проклиная тупых людей и их не менее тупые заказы, пытаясь выклянчить так вовремя попавшуюся путёвку в качестве вознаграждения (как будто не ты предложила этот вариант). Остальные коллеги и азиатов-то больно не прельщают, а глядя на твоё усердие и вовсе конкуренции не составляют — билет попадает в твои руки ещё до окончания соревнования, шеф и слова не произносит, — выражение полного удовлетворения на твоём лице отпугивает даже сплетницу Наташку, не то что этого бестолкового мужика. Запал приостывает, стоит ступить с перрона на землю. Оставшегося энтузиазма хватает на заказ комнаты отеля, сна и последующей прогулки до церквушки — времени требуется ж больно много, за прошедшее время ты подзабыла дорогу. А гугл-карты в Сеуле бесполезны. К началу осени за цветами ухаживают уже не так усердно, и нужный тебе служитель обнаруживается внутри, читающим катрены для мессы. Его осветлённые волосы блестят, словно аура, в разноцветных лучах, проникающих сквозь витражи с изображениями разных событий. Звонко запевает на заднем плане хор, и твоё вторжение остаётся незамеченным. Тяжёлая деревянная дверь закрывается, едва не прищемив тебе палец. Присаживаешься на пустом заднем ряду, поглядывая на Банчана. Окружённый убранством церкви, он будто светится изнутри. Статный, сильный, непоколебимый. По правде говоря, дедуля рядом с ним больше походит на стереотипного «отца». Осунувшийся и сухой, словно изюм. Задумываешься, существуют ли какие ассистенты в церквях, ранее этот вопрос тебя не интересовал. И проблема целибата… Не то чтобы была причина о таком даже думать — вы и виделись-то один раз! Служение подходит к концу, и гости довольно быстро расходятся по домам, заинтересованно поглядывая на твою персону и сумку. Ну да, ты вознамерилась пригласить его посидеть на травке и покушать… А ваше какое дело?! Банчан, внезапно, соглашается. И даже не давит улыбки, когда среди яств видит три панчана, — ты и правда постаралась… забежав в ресторан. Кимчи, дончими, намуль… Вкусно, — так тебе пообещали. — Так ты… — позволяешь себе дерзость, сразу переходя на «ты», — отец в католической иерархии? — и затаиваешь дыхание. Банчан заходится грудным смехом, откидываясь на зелень травы, и позволяя чёрной ткани обтянуть грудь. Сглатываешь громко, отворачиваясь. Нервозность ползёт жучками по рукам к затылку. — Нет, — молвит шёпотом, отсмеявшись, — я чтец. Не зная, как задать самый главный вопрос, мычишь понимающе. — А различия какие? — во взгляде неумолимо возникает тот самый вопрос. Банчан рассматривает тебя с хитринкой в глазах и усмешкой на губах. — Чтецы на нижнем уровне, и многие правила на них не распространяются. — Даже целибат? Банчан облизывает губы, и ты ловишь его взгляд на своих ногах. С трудом подавляешь желание прикрыться, глубоко вдыхая. Секунды текут мимо вас, как в замедленной съемке, а по его лицу, словно в насмешку, бегут тёплые солнечные лучи. — Да.

***

Проходит добрая половина месяца, прежде чем ты, не дождавшись шага со стороны Банчана, решаешь действовать самостоятельно. Ну правда, Анютка погрозила пальцем, что больше в этом году конкурсов не будет, да и премию обещали подрезать. Нет времени ждать! Несмотря на то, что он чтец, отец допускает Криса до кабинок исповедания, и ты выделяешь для своего плана пятницу, встаешь в конце очереди, благосклонно пропуская старушек и кого помоложе. Умиротворение, нашедшее на лицо Чана, с твоим приходом разбивается. Снаружи хлопает дверь — минутой ранее отец Джисоль предупредил Чана о своём уходе. — Отец, — вещаешь с театральным придыханием, — я согрешила… Банчан по ту сторону стонет, путаясь пальцами в осветлённых волосах. — Господи… — шепчет он, — ты мечтаешь меня извести? Строишь глазки прямо сквозь решето деревца. — Отец… не упоминайте имя божие без необходимости! Тот горбится сильнее, на руках проступают вены. Облизываешь губы в предвкушении. Ну же, вывести ещё немного… — Не начинай, — произносит твёрдым тоном, встречаясь с твоим взглядом. — Тогда, отец, — отводишь взор на колени, играя скорбь, — накажите меня. Порка! — поворачиваешься к нему вновь, полная энтузиазма. Губы сами тянутся в озорную улыбку. — Блять. На самом деле, ты и не подозревала, что стенка, разделяющая вас, отодвигается за долю секунды. Банчан толкает тебя к противоположной стене. Врезаешься лопатками, подавляя дрожь. Хватает жёстко за подбородок, урывая поцелуй — не смеешь сопротивляться, чувствуя, как его язык прорывается сквозь сомкнутый ряд зубов, проходится под твоим, и давит с яростью. От напора из груди выбивает воздух, и ты хватаешься за его руки чуть ниже локтя. Он отпихивает их, будто не замечая, и второй незанятой рукой приподнимает правую ногу под коленкой, вжимаясь в тебя бёдрами. Теряешься в ощущениях, чувствуя неясное ещё головокружение, но не можешь даже промычать — воздуха не хватает практически опасно. Банчан приподнимает твою юбку в пол — в церковь девушкам в штанах нельзя, — и толкается ближе, откидывая голову чуть назад. Жалеешь, что вас разделяют слои ткани, так хочется прижаться ближе. — Как… давно я хотел тебя проучить. Сил не хватает даже на ответную колкость, — от частого дыхания перед глазами пляшут пятна. На пробу перехватываешь его за шею, закидывая вторую ногу на бёдра, и волной двигаешься к нему — Чан рычит тебе на ухо, мокро ведёт языком под челюстью. Трусы бессовестно мокнут, и соски встают от трения: он как будто нарочито задевает твою грудь своей. В комнате поднимается температура, — или это просто горят и щёки, и грудь. Желание получить трения доходит до своего пика, заставляет повести бёдрами по кругу. Чан подхватывает за ягодицы, зажимая между стеной и собой, и направляет движения. — Господи… — сругиваешься, яростно глядя в чужие зрачки, — трахни ты меня наконец! — Можно просто «Крис», — насмешничает, шкодник; ведёт языком по верхнему ряду зубов, толкаясь особенно медленно — вставший, твердый, даже в штанах он попадает прямо между половых губ. С остервенением кусаешь его губы, ногами ведёшь вниз, намекая на штаны, — Крис стягивает их вместе с трусами, придерживая тебя одной рукой. Задевает кромку твоих трусиков, беленьких кружевных, и резко тянет на себя — треск ткани доходит до тебя, как сквозь толщу воды. Его пальцы собирают смазку со смущающим вниманием, размазывает её не торопясь, задевает клитор большим пальцем, и ведёт круговыми движениями, ловя твои выдохи губами. Кусает щёки, лижет губы, оставляя слюну, и коротко чмокает у ушей, шепча что-то неразборчиво. Подставляет головку к входу — он оказывается чуть больше, чем ты ожидала. С тревогой сжимаешь его плечи, напряжённые, но стабильные, как островок безопасности. Входит медленно, продолжая успокаивающе целовать, и чуть стимулирует клитор, — от контрастов дыхание сбивает окончательно. Чуть застывает, войдя полностью, и ты на пробу ведёшь бёдрами по кругу, — Крис сжимает ягодицы почти до синяков, и кусает мочку твоего уха. Набирает темп постепенно, сжимает тебя поперёк талии. Дышите одинаково сбивчиво, ты не успеваешь даже сжимать его внутри, отдаваясь ощущениям, не скрывая стонов и прикрывая глаза. Не понимаешь точно, кто приходит к концу первым, — тебя потряхивает, как будто случилось землетрясение, и Крис перекрывает оставшееся осознание происходящего, когда оставляет засос на шее. Метит, как волчара. — Отец… — произносишь из последних сил. Крис взрывается смехом. — Да, пани?