Легенды Ияра

      Луна перебрасывалась немыми фразами со звездами, влетающими в нее и выходящими с другой стороны. Пропадая за ветвями и листьями, искры больше не появлялись на ночном небе. Каждая — комета с длинным хвостом, вспыхивала всего на секунду, оставляя за собой блеклый путь в неизвестность небосвода.       Никкаль насчитала пять за минуту — укутавшись пледом, ритмично постукивала пальцем по сложенному и выступающему в качестве сидушки спальному мешку. Рыжие волосы трепал ветер, согревшийся нос устремлялся выше, к мерцающим звездам, а спина, которую больше не нужно напрягать, чтобы удержаться на верном коне, не напоминала об себе ноющей болью.       Опущенные веки отбросили Никкаль на несколько часов назад — треск сухих веток теплого костра перебивался вдребезги разбитой посудой на столах и дорожках сада, ударами друг о друга железных цепей и кандалов, а на затворках памяти слышен рев Энки и голос Этана, молящим шепотом просящий уйти.       Никкаль поежилась и посильнее сжала на груди плед. Молодые деревья церемониальной площади — теперь уходящие ввысь стволы, раскинувшие ветви над поляной, что им едва удалось найти после изматывающего побега из Ура, а потом от словно назло начавшейся песчаной бури. Яства, коими были забиты до единого накрытые столы — походные конверты с засохшими и оттого развалившимся сахарными булками внутри.       Не худший исход, не учитывая, что на руке вновь метка с шипастой лозой, обозначающая одно — им с Ниаллом придется вернуться в столицу. В то время, когда все песком сквозь пальцы сыпется разрушенной надеждой.       А ведь изначально жизнь, идущую своим чередом под ярким солнцем и с редкими дождями, обременилась всего одной, казалось, простой задачей — поскорее найти где-то там, далеко, лишь одного, самого родного студента академии.       — Красавица, не спи, — пальцы в шине из веток коснулись плеча, слегка подталкивая. Только сейчас Никкаль заметила, как накренилось назад тело, и, если бы она вновь заплутала в своих мыслях, повалилась на стоящую за спиной палатку.       Ияр уселся напротив на такой же сложенный мешок, ногами пододвинул к костру походный котелок. С немым вопросом посмотрел в глаза Никкаль, и та молча подобралась ближе, подняла за ручку посуду с водой и повесила на перекладину над танцующими языками огня.       Она думать не желала о том, как плохо выглядят выглядывающие опухшие пальцы из-под белой плотной ткани, и как вышло, что личного барда Пяти оставили без смысла нахождения в покоях Повелителей день и ночь. Взгляд неизменно цеплялся за его утрату, пускай временную — Ияр не чувствовал своей души, но так же хорошо, как раньше, читал окружающих. Словно старье — жалко выбросить, но, определенно, найдется что-то получше, потому что «старье» выполняет работу вполовину хуже.       Оставшись в том же положении, Никкаль прикрыла веки и выдохнула. Размеренно, бесшумно. Как никогда научена на полевых практиках и как по-настоящему освоившая несколькими днями ранее этой особенно холодной ночи.       Больше, чтобы прийти в себя и в очередной раз попытаться доказать, что сильная и смелая…       Пламя вспыхнуло, обволокло котел, послушно спустилось вниз, осторожно, словно ребенок, которому разрешили что-то для него немыслимо опасное, теперь трогая только дно.       Ияр благодарно посмотрел на Никкаль, уставшие глаза выдавали зарождающуюся вину, но он быстро отмахнулся, как делал всегда — перевел фокус на другое. Он суетливо тронул лиру в набедренном чехле — на нем разошлись швы, где-то побледнели позолоченные узоры. Он наклонился, сложил руки на вытянутых коленях, и после, пожелав согреться, поднес их к костру.       Показалось, что на лицо упала капля, но никуда не скатилась, оставшись напоминанием мимолетного прикосновения. Она отняла глаза от коленей, ставшими защитой от всего, даже от темноты и рвущихся наружу, но так и не сумевших выйти, слез. Глубокая океанская гладь глаз с яркостью отразила в себе мягкий свет луны, но ни единое облачко.       — Хочешь, сказку расскажу? — перебивший дуэт баюкающей тишины с треском тлеющих углей хрипловатый голос Ияра заставил Никкаль оставить поиск ответа на мгновение волнующие вопросы. Она въехала подбородком в колено и обиженно зашипела, на что бард лишь усмехнулся и намекающе потер свой.       — О чем? — с тоскливым безразличием сорвался с ее губ вопрос, пока она растирала ушибленное место.       Ияр помедлил, ожидая, допоет рядом сверчок. Разгладил ребрами ладоней складки широких зеленых штанов, чтобы мелодичным шепотом продолжить:       — Моя душа помнит слишком много историй, чтобы поведать только одну, яркая Никкаль, — он мягко отступил, оставляя выбор ей — Ияр знал, слишком долго приходилось смирением наступать на глотку собственной песне.       — Сказку, как поскорее добраться до академии, — она устало прижалась щекой к колену, устремила на него поникший взгляд. Ияр ответил ей пронзительным — Никкаль видела, он хотел улыбнуться. Вероятно, потому что сейчас, когда весь мир трещит по швам, как в самых страшных кошмарах, он смог привлечь ее внимание, казалось бы, к такой незначительной вещи.       Никкаль усмехнулась своей мысли, Ияр заметил, как приподнялся уголок ее губ.       — Получается, о насущном? — он шуточно выгнул бровь и продолжил улыбаться очаровательной и невинной улыбкой, но через мгновение между бровей появилась складка. Бард посмотрел за ее плечо — на палатку, откуда донеслось невнятное, только самому спящему в ней Ниаллу понятное предложение.       Никкаль облегченно выдохнула — он обещал посидеть над уцелевшими картами, но шли часы, и только был слышен шелест бумаг и скрежет о нее угля. Она не знала точно, сколько Ниалл не спал, но сейчас она готова поблагодарить любое Божество, еще оставшееся на их стороне, что он позволил себе отдых.       Никкаль кивнула, когда бормотание за спиной стихло.       — Тогда каков следующий шаг? — вкрадчиво отозвался Ияр. Никкаль понимала, в планах — доставить Ияра в академию и оставить в ректорском кресле.       Время поджимало. До следующего пункта уже вдоль и поперек перечеркнутого плана.       — Вызволить Кингу, — Никкаль почувствовала тепло под солнечным сплетением — словно подвешенная жемчужина и тот, кому она принадлежала, услышали ее. Опомнившись, поспешила дополнить с серьезным восклицанием: — И тебя оставить в академии. Ты никуда не пойдешь!       — Меньше народу — меньше жертв? — оправдался Ияр, постаравшийся почесать затылок, но лишь взъерошил рыжую копну. Он закатил глаза и пригладил ее насколько позволяло положение рук.       — А тебе так хочется побыть в их положении? — раздраженно бросила Никкаль. Ей не хотелось пререкаться, но Ияр упертый настолько, что бараны в фермерских загонах казались покорнее.       — О, нет, красавица, — Ияр хитро прищурился. Но за лисьим взглядом, что делал глубже отражающийся в глазах цвета раскаленной бронзы огонь, крылось что-то гораздо более темное, чтобы это удалось раскрыть быстро, — Я слишком свободен, чтобы ею стать.       Стать не намеренно.       — Так что же до сказки, — он поймал на повязку маленькую огненную искру, что сразу потухла и оставила после последней, самой яркой и не ранящей глаз, белой вспышки темный след. Ияр повел рукой в сторону, стряхивая пепел, но не разрывал взгляда с Никкаль. — Расскажу тебе легенду о царице Семирамиде.       — О той, что отдала престол сыну и обратилась белым голубем? — Никкаль потянулась к палатке умиротворенно посапывающей Су и достала еще один плед.       Ияр скривился.       — Брехня это, — Ияр дождался, когда она уложит на плечи покрывало, и только тогда продолжил: — Поведаю тебе запрещенную Энки версию. О голубе и сыне — интерпретация для городских библиотек.       Никкаль уложила клубок из пледа на груди, сильнее сжалась в сохраняющий тепло комочек.       — И сколько еще таких найдется… — язвительно пробормотала под нос Никкаль. Ответом стало недоумевающее мычание Ияра. — Почему ее запретили?       Только сейчас он расслышал вопрос, что нарочно прозвучал громче.       — Я расскажу моменты из легенды, ты сопоставишь настоящее прошлое и постараешься угадать, хорошо? — Ияр было хотел достать свою верную спутницу, но опешил, горько усмехнувшись — теперь помощниками, новыми и неизвестными, которым бард никогда не доверял легенды, положившись только на одну-единственную — светлячки вокруг, шелест листьев и уханье сов. Никкаль заинтересованно, позволив отпустить тяжелый груз с плеч, подалась вперед, молчаливо и выраженно, чтобы в темноте за светом костра остаться увиденной, кивнула. — Тогда слушай.       Оставшийся подвластным только себе костер вспыхнул, словно тоже возжелал услышать легенду.       — После войны, у новоиспеченной правительницы Харрана от любовника, которого она старательно скрывала — о своем городе она не заботилась так трепетно, как о своей главной тайне, — родилась дочь с большими глазами, как у матери, и волосами огненными, как у отца. Устыдившись, женщина убила отца малышки, а ребенка оставила погибать в пустынном месте. Младенца вскармливали животные, принимая за детеныша, но вскоре девочку нашел мимо проходивший пастух. Он принес ее в свою деревню, оставил на воспитание своей семье и нарек ее… — Ияр выжидающе помедлил.       — Нарек ее? — подбивала внимающая каждому слову Никкаль. Она будто вышла из транса, выпрямила спину — позвоночник отозвался противным хрустом, а сама она — болезненным стоном.       — Ты еще не отгадала, Ники, поэтому до твоего ответа будет Семирамидой, — он сладко потянулся и продолжил под недовольный вздох слушательницы, которая хотела возразить на изворотливый ход: — Девочка росла и хорошела, была послушной и умной, по красоте превзошла трех своих сестер и всех подруг. Но вскоре деревня оказалась сожженной пустынными разбойниками, и Семирамиде пришлось скитаться. Она пряталась от песчаных бурь за скалами, пережидала дожди в лесах, охотилась умело, так же торговала добычей и сокровищами погибших. Но сладость не длилась вечно — не справилась бойкая Семирамида со стаей изголодавшихся гиен, оставили они укусы и синяки на теле. Деревень поблизости не было, не проезжали караваны, но, когда забрела она в лес — услышала плещущуюся воду и поспешила туда. На берегу полураздетым стоял черноволосый мужчина с глубокими ранами от стрел и мечей, на траве сложенной лежала одежда, красовалась на ней черная генеральская нашивка. Увечья на нем затягивались быстрее обычного, когда он выливал на них озерную воду из озера, особенно ярко освещенное луной. Молча Семирамида наблюдала за ним, а затем вышла, чтобы излечить себя, не выдержав боли и не дожидаясь его ухода. Генерал, устремив на нее глубокие медовые глаза, без всякой пошлости предложил помощь. Уставшая путница согласилась. Они увлекли друг друга разговорами о войне, что закончилась незадолго до ее рождения, о заточении Великой Матери, о том, как цвела территория, получившая название «Земли Пяти». И продолжили они странствия вместе, останавливаясь в деревнях и в тавернах городов. Пока вновь их не нашла разлука. Умница Никкаль, догадалась ли ты об истинном имени Семирамиды?       — Нингаль… — с хрипотцой выдавила девушка, только сейчас осознавшая, почему Ияр не рассказал легенду до конца. В голову закралась иная загадка — догадывался ли он, что она знала самый ее конец, или это попытка сохранить интригу до конца?       — Верно, — Ияр расплылся в улыбке. Теперь он напоминал довольного накормленного кота.       — Почему ты решил рассказать именно эту? — теперь кажущиеся далекими воспоминания с тоской защекотали закорки памяти.       — Потому что продолжение, возможно, поможет тебе вызволить Кингу, — Ияр поднял руку в привлекающем внимание жесте — на самом деле, это должен был быть один только указательный палец, — Слушай легенду дальше, лучезарная Никкаль. Пленили Кингу…       …в пещеру, что укрывает собою могучую реку Хубур, что играет свою особенную мелодию ударами о скользкие камни капель с перевернутых скал. За то, что не покорился Повелителям и не признал их могущества над Первобытным Океаном. За то, что осмелился показаться на торговых улочках с девушкой, чьи волосы походили на заваренную с молоком карамель, которую ныне звал Госпожой.       Нингаль умела творить своим огнем цветки необычайной красоты и искрами рисовать узоры — лишь недавно на одном из ночных перевалов у костра Кингу смог пробудить еще давно замеченные Первородным Хаосом внутри нее задатки к магии. О них никогда не сообщало тело, а сама магия была словно брызги сока из лопнувшей от невесомого нажатия на оболочку спелой ягоды. Но никак не желал огонь подчиняться, когда мог спасти обжигающей плетью — неконтролируемо вырывался, сжигал листья, хворост, палатки в лагерях грабителей и деревянную мебель в тавернах, пытаясь защититься.       Их доверие — сплавленный головоломкой из завалявшихся в мастерской заплаток щит, каждая лита самыми крепкими металлами, и оттого переливами расходились пятна то цвета ржавчины, то белые-белые, как отполированное железо. Нингаль знала об амулете, что Кингу всегда носил во внутреннем кармане под сердцем, чтобы не привлекать лишние взгляды. Знала, что жемчужина — это связь, потому она делила с генералом сотворенный Матерью подарок, оберегаемый лапами дракона, когда рассвет и сумерки велели расстаться. Нингаль была научена видеть его во снах одинокими ночами, а он говорил ей, сколько знал, и холодными губами поцелуй в лоб был напоминанием о скорой встрече.       Кингу не сражался в полную силу, боясь задеть лавки торговцев и их самих, горожан, в этот солнечный день пришедших на главный рынок Ура. И не сбежал в Хаос — что-то, словно цепями, держало. И не была это Нингаль, что по воле случая оказалась далеко от навесов — на площади, пожелавшая подождать его у каменного фонтана. Сорвавшись от громкого хлопка, она ринулась на злосчастную улицу, словно рыба на приманку, огибая испуганных и спотыкающихся прохожих. Стоящий на коленях Кингу, запястья которого за спиной Шамаш скреплял кандалами, не смотрел на спутницу — лишний взгляд или движение воспринялись бы Повелителями, как призыв к действию и поводом заточить Нингаль. Но ее порыв… он опередил последствия в миг разработанного в его голове плана.       Он слышал, как она упала на колени, а мягкий и отдающий приторной сладостью голос попросил ее не двигаться — Кингу видел белые волосы, что коснулись, когда один из повелителей наклонился к уху Нингаль, усыпанных песком каменных плит. Зашуршала хламида, из нее выудили амулет — безмолвно, только с невинной усмешкой.       Кингу кольнула странная боль.       Нингаль не спускала с него глаз, с ним одинаковых по цвету — и лишь когда сопровождающие Повелителей тюремщики, здесь названные «псами», скрылись за поворотом, позволила опустить голову ближе к земле.       — Хорошей дороги, — добродушно пожелал полушепотом голос над ухом. Прохладные пальцы отпустили запястья.       Хотелось развернуться и швырнуть вслед разгорающимся в груди огнем. Но впервые удержала его, как на поводу, словно те самые «псы» своих подопечных-животных, рычанием распугивающих народ.       И не поняла, во благо ли.       Более Нингаль не покидала города. Не заводила знакомств — разве что платила за информацию магам близ врат Зиккурата — нигде не останавливалась надолго, боясь повторить судьбу своего спутника. И не потому, что боялась неволи и решеток.       Боялась не смочь вызволить его.       Безумный и бездумный план зрел в голове недолго. Верх брал то ураган из боли и чувств, то вполне оправданный риск — если не приходит за ней, значит, не может, а если не может она, то вдвоем останутся гнить в тюрьмах. Но вновь одинокая тоскливая свобода не приносила надежды — словно какой-то порочный круг.       Под сопровождение ярких звезд и полной, как и в их с Кингу первую встречу, луны она обогнула сады Зиккурата, отворила, к удивлению, незапертую заднюю дверь, отводившуюся под нужды на застольях помощникам Повелителей. Узкий коридор вывел ее в зал. Через украшенные деревом узоры на окне проникал белый мягкий свет. Тихими шагами она петляла по коридорам, стараясь найти северное крыло — упрямая и гордая женщина из района магов, куда заглянула Нингаль, поведала, что обители Повелителей именно там. Сама Нингаль, впрочем, была рада любой, даже самой маленькой крохе данных — женщине она отдала за нее половину оставшихся монет. Возможно, и правда высоко ценились знания об устройстве Зиккурата — особенно от той, что представилась дорогой гостьей на какой-то предстоящий праздник, названный «Церемонией приветствия Пяти».       Кингу учил ее находить неупорядоченный Хаос вместе с тем, как по заданиям поддерживать огненные фигуры. Он чувствовался от человека нервного среди спокойных, их всегда можно отличить — даже на вид, даже в одной позе сидящих и не шевелящихся. Энергия, исходящая от жемчужины, была внезапно наступившим и таким манящим спокойствием. Она не желала подчинения никаким магам, ранее с ним не соприкасающимся, людей уродовала вовсе. И сейчас, трогая дверные ручки, она взвешивала ощущения на чашах золотых весов.       От центральной комнаты плечи покрылись мурашками, и она уверенно, однако стараясь не издать ни звука, открыла дверь.       Шкатулка на рабочем столе — все внутри изнывающе тянуло к ней. Ближе. Еще несколько шагов по кабинету, темного из-за цвета мебели и растений у окна. В ней и правда лежал амулет — блеклый, потухший.       Неужели так просто?       Или звание «молодых Повелителей» оправдывало их неопытность и уверенность в высоком положении?       Сейчас это не важно — главное бежать без оглядки, за возведенные стены, подальше от роскоши покоев…       Ияр отпил горячего чая, довольно промычал разными тембрами, разминая уставшие голосовые связки.       — Поэтому легенда запрещена? — улыбнулась забывшаяся в сказке Никкаль и подлила себе ароматного и успокаивающего напитка — она была очень благодарна Су за то, что взяла его с собой.       — Что? — Ияр непонимающе уставился на нее.       — Потому что юные и неопытные повелители забыли поставить у входов охрану.       — Какая смышленая, — бард удовлетворенно хмыкнул. Перехватив чашку поудобнее, поморщился от сковывающей его движения боли, — Верно. Энки не хотел, чтобы узнали их позор, вот и сразу, как только первый переплет книги попал в руки — велел переписать. Впрочем, эта причина не единственная.       Рассветные лучи тронули уходящую черноту ночи. Ияр мазнул глазами по небесам, вернулся к Никкаль.       — Ниалл просил разбудить с рассветом, — он задумчиво поднес руку к губам. — Не так много времени осталось…       — Эй, не обрывай на самом интересном, — Никкаль нахмурилась, сверля недовольным взглядом.       — Возвращаясь к легенде, амулет удалось заполучить?       — Только жемчужину, — она помедлила. — У матери…       Ияр не стал продолжать, все, как друг и лекарь, понимая — с намеком и призывом к действию посмотрел на нее. Продолжил:       — А во снах путешествовать умеешь?       — Да. И с Кингу связывалась, — несколько месяцев назад Никкаль бы не поверила себе.       — Тогда как найдешь амулет — используешь следующую часть легенды.       — Лахаму, — она прыснула. — Как инструкция.        — Вы с Нингаль весьма похожи, — он вновь встретил хмурый, как небо перед грозой, взгляд Никкаль, оправдательно и осторожно дополнил: — Надеюсь, не судьбой…       — Я знаю, — воздух вокруг стал не просто сжиматься, а накаляться до необычайных высоких температур, и, если бы она сейчас решила пошевелиться — непременно обожглась.       — Тогда остаток легенды для тебя и правда инструкция по выживанию в те времена, когда Шамаш зовет тебя «преступницей», — от нескрываемого раздражения, граничащего с разочарованием, он перестал улыбаться. Теперь они смотрели друг на друга, как нахохлившиеся голодные и не поделившие добычу совы.       Никкаль сдалась первой:       — Продолжай…       Ияр победно ухмыльнулся.       — Во сне, в который Нингаль попала сразу же, как возвратилась обратно в номер отеля и сжала в ладони до побелевших костяшек амулет…       …Кингу не отказал ей в просьбе — постарался объяснить, для чего еще нужна вещь в ее пальцах, о реке, к которой нельзя прикасаться, пока душа ее рядом, а не тело, о том, что именно из нее водой играючи обрызнули их на площади с остальной толпой, ничего не заподозрившей, о кандалах, сдерживающей его на каменном острове, и о путях Хаоса, которыми можно воспользоваться, сосредоточившись на этом месте и представив, что она — звезда, пересекающая ночное небо, и с такой же скоростью она должна перенести себя сюда целиком.       Горячий завтрак пришелся по душе, последние деньги, по наставлению Кингу, она отдала кузнецу, чтобы вылил ключ с тремя зубчиками слева направо — только его он успел разглядеть на бедре у заковывающего его в цепи Шамаша. И отмычку, если окажется неправ.       Она нашла уединенное место под широким деревом в парке. До ушей доносился мягкий и ласкающий слух шум водопада в центре длинной аллеи. Сосредоточилась на сырых стенах, на бесшумной, но могучей реке, на том холоде, что тронул плечи, на островке и на цепях, на противно бьющемся железе.       Недостаточно. И вновь, как в каждой ее попытке — слишком мало образов. Она словно проваливалась в сон и дергалась, пробуждаясь, как при падении в нем.       Нингаль открыла глаза.       Она верила Кингу, верила в его достаточно красочную метафору и правильное ее понимание. Словно амулет хотел большего.       Вина съедала изнутри, а пыткой стала разлука, такая сильная и горькая. Она терпкостью оставалась на языке и на закусанных губах, безжалостно скребла душу. Подгоняла ее, слабую и неумелую, никогда не способную сравниться с генералом Тиамат. В груди сжались легкие так сильно, что, казалось, сейчас она задохнется, а к горлу подкатил ком — он сильный, он дождется, но как же холодно и больно в этой тюрьме.       Как же хотелось согреть…       Полуприкрытые в тщетных попытках собраться глаза застелила, наконец, родная фиолетовая пелена. Всего на мгновение, чтобы забрать все силы в ногах и уронить на камни и ледяную лужу в проталине.       Шепот в голове приказывал бежать, не то погибнет и она, и Кингу в придачу, ведь здесь, на запретной и снаружи охраняемой территории — она так бесцеремонно нарушила закон, и теперь головам их грозит покатиться по эшафоту. И ноги бы послушались, их снова наполнила бы сила, дающая в страхе убежать на небольшое расстояние, туда, где хотя бы не увидят первый час, если бы не с холодной собранностью и спокойствием твердый голос, эхом отразившийся от стен:       — Нингаль.       Кингу не шевелил цепями, лишь доносил четкость и глубину звучания имени до родных ушей. Он бы помог оправиться от путей, но сейчас бессилен — сердце отчаянно ударялось о ребра, а глаза раскаленными иглами пронзали ту, что старалась избавиться от навязчивых образов вокруг.       — Здесь опасно… — только сумела выдавить дрожащим голосом Нингаль.       В ответ Кингу чеканил каждое слово.       — Нингаль, у тебя в руках мой амулет, тебя никто не посмеет тронуть, — его голос отпугивал перед ее глазами извивающиеся щупальца и выглядывающих чудовищ из-за скал. — Вдохни со мной.       Она подчинилась, закрыв глаза и сделав глубокий вдох. Кингу повторил это с ней.       — Теперь выдохни, — и она выдохнула. Рвано — все еще боясь, но доверяя. — Отпусти разум и расслабь тело.       Нингаль отняла от груди амулет.       — Ушли? — только сейчас девушка вновь увидела по оголенному плечу струящиеся черные волосы, свежую рану на торсе и голову, с трудом удерживаемую выше привычного прямого положения — скалистый выступ, куда привели ее Пути, был выше. Он устало улыбнулся, когда она кивнула. — Ты молодец, госпожа.       Нингаль ответила ему такой же усталой улыбкой, но читалась в ней победа. Над собой, над Пятью, над всем миром, который трещал, но не рвался — слишком таинственен дар Тиамат.       Ботинки опустились в воду, ледяную и бодрящую. Промокла легкая ткань штанов. Нингаль тяжело ступала по дну, словно окружала не гладь, а озлобленные волны. Кингу ни на секунду не отвел взгляда, не прекращал думать — каждый шаг отсчет стрелки на часах, томительное ожидание того, что неизбежно произойдет. Она коснется его, проведет ногтями по плечам, и Кингу забудется в этом всего на секунду.       Он опустил глаза на обувь, уверенно ступившую на остров, потом его взгляд коснулся коленей, замерших почти у лица. Нингаль и право не оставила без внимания сухую кожу опущенных плеч, по шее провела ладонями и оставила на шершавых щеках. Кингу поддался, когда она повела руками вверх, мягко приподняв голову — расслабленные веки выдавали в нем успокоение и благодарность, и только обстановка давила легкой тревогой.       Нингаль невесомо провела большими пальцами по скулам, коснулась черных ровных и симметричных по углам его глаз затемнений. Она нежно улыбнулась, вспоминая, как впервые он отреагировал на неловкую попытку нарисовать себе подобные — отметил, что так она еще сильнее, вместе с импровизированными усами на щеках, похожа на кошку. А затем, едва касаясь ее мягких губ своими и долго их не отпуская, поцеловал.       Сейчас она словно вернула ему признание о накрепко связанном доверии — но не в ее власти и не в ее пылающем сердце бесстрастие и кроткая благодарность от достижения практически невозможной, как изначально казалось, цели. Она грани с жадностью, внутри опьяняющим и подгоняющим обмякнуть на его шее порывом, прильнула к от трещин заживающим губам. Кингу ответил ей — безмолвно, сдержанно.       Словно сладкая патока, она увлекала в себя обоих, но Кингу запретил себе и Нингаль поддаваться. Желание дышать друг другом еще дольше плененный генерал болезненно вырвал из их грудей и от него же защитил ту, что подобна неупорядоченному Хаосу — пылкая, обжигающая и им, созданием сгустка темно-фиолетовой энергии, ненасытная. Впрочем, и он напоминал его: когда отпускал с ней себя и отбрасывал куда подальше — неважно, вместе с одеждой на пол, в дальний ящик или на хранение за ними наблюдающей Луне — все мысли.       Нингаль лишь ненадолго позволила поставить колени на его бедра, чтобы перевести дыхание. Кингу смиренно ожидал, склонил голову к плечу, уперевшись в него прохладным и влажным лбом. Ладонь приняла в себя вложенный Нингаль амулет.       А потом с грохотом рунические кандалы разбили воздух после долгого, почти ювелирного, с ними вождения, друг о друга ударились скрепленные цепи. Кингу почти сразу же поднялся с колен, схватил Нингаль в охапку и, тихо извинившись, прыгнул Путями за городские врата…       Из палатки, растирая лицо ладонями, выбрел так и не отдохнувший Ниалл. Рука легла плечо Никкаль, и та задрала голову, встретив сонный взгляд.       — Доброе утро.       Ниалл коротко улыбнулся в ответ.       — Как вы? — он достал из сумки кружку и налил настоявшегося чаю.       — Ияр рассказал, как можно вызволить Кингу, — Ниалл вопрошающе вскинул бровь, — Только не рассказал, что идет после.       — Ничего особенного, — Ияр поднялся, отходя к палатке Су. — Кингу и Нингаль поймали, приволокли к Четверым — Эрешкигаль уже была заточена в Иркалле. Энки велел казнить и Нингаль, и Кингу, но Кингу предложил им свою верность в обмен на жизнь Нингаль, и Шамаш поддержал — объяснил, что Нингаль понадобится. Это случилось, и план Энки относительно сбылся, когда она погибла.       — Верность и презрение… — поникла Никкаль.       — Они всегда относились к нему не до конца открыто, однако цель Кингу была другой, — Ияр открыл палатку и потрепал девушку за лодыжку. Она вскочила, посмотрев на него раздраженно, а потом, не сдержавшись, зевнула. — Но Нингаль не знала о том, как на самом деле влияет амулет на Кингу, и это сыграло Повелителям на руку. Не хотел представать перед возлюбленной чудовищем? Боялся ранить ее? Я не знаю.       — А река? — Никкаль сложила в мешок снятый с плеч плед. — Как они перебрались через нее, если вода в ней — противник Хаоса?       — Амулет сильнее, — Ияр сладко потянулся. — На рынке у него его не было. Мы ничего не можем предвидеть.       Никкаль осталась в своих путающихся мыслях. Но теперь она хотя бы имела цель и ее почти осуществимую реализацию. А пока нужно добраться до Академии и надеяться, что она еще там стоит…