Если ты выбираешь меня

      И все-таки Чуя одержим. Дьявол оказался в обличии ангела, заманил в свой капкан, перекрыл кислород, стал единственным воздухом, способным вернуть к жизни. Сейчас дьявол сидит на его бедрах и громко стонет, упираясь ладонями в грудь. Арахабаки внутри наслаждается желанной целью, он давно хотел, давно охотился и теперь радостно рокочет, смотря через глаза хозяина на Дазая. Он иногда сумасшедше смеется, царапает собственные руки и скидывает на пол грязные бинты, не закрываясь, не убегая от внимательного взгляда. Такой настоящий, живой, не видения.       — Я имею схожесть с галлюцинацией, — Осаму закидывает назад голову назад, каштановые пряди повторяют каждое движение, путаются. — А ты подобно передозировке, уносишь в другой мир, вероятность вернуться стремится к нулю.       — Идиот, — Чуя усмехается и поднимает бедра, входя глубже, чтобы услышать сорванный с исцарапанных губ стон. Он любит его голос, его эмоции, редкие моменты искренности и открытости, когда Дазай такой: без масок, ненавистных бинтов и капающего с языка яда. — Мое личное сумасшествие.       — Мори может написать монографию о новом заболеванию, — он стонет и сжимает коленями тело Чуи на острой грани оргазма, срываясь в бездну истинного наслаждения. — Небеса…       Стрелка часов переходит за полночь, холодный дождь срывается с небес, разбивается тяжелыми каплями об асфальт, та самая громкая тишина, о которой слагают легенды. Накахара обнимает Дазая напоследок и наблюдает за тем, как тот собирает вещи, медленно одевается и будто не желает уходить. В квартире Чуи спокойно, тепло, уютно, будто им снова по семнадцать, будто они снова возвращаются после задания, пьют газировку и обмениваются колкостями, чередуя с поцелуями и шутливыми драками. Будто бы он вновь останется с ночевкой, утром выразит недовольство громкому будильнику и спрячет перчатки, чтобы дольше наслаждаться мягкими ладонями в своих волосах. Но сейчас Дазай уходит, грустно улыбается и натягивает ненавистную маску, захлопывая дверь. Он оставляет после себя послевкусие холодного коньяка и тоски, бесконечной тоски.       А ведь все началось с ненависти. С горького чувства, вмиг завладевшим разумом. Как известно, у ненависти есть лучшая подруга, всегда ходит рядом, смеется, тянет свои нежные руки и совершенно ничего не видит. Любовь слепа. Она не понимает кого и с кем сталкивает, затягивает тугие путы и не дает вырваться из своего плена. Любовь и ненависть раз за разом обмениваются людьми, играют ими, будто партиями в карты, не раскрывая козырей. Дазай и Чуя оказались в крепком плену. Между ними проскочили алые искры, сначала сравнимые с бурным пожаром, а после ставшие общим пульсом. Они так похожи, но так различны.       Вспыльчивый Накахара и хладнокровный Дазай, непобедимая сила и полный покой в бинтованных ладонях, разум и безумие, соединившиеся и ставшие одним целым — так судьба распорядилась, посмеялась в лицо и убежала к горизонту, оставив их один на один с зародившимися чувствами. Такими непонятными, неизведанными, истерзывающими. Первая любовь она такая, странная немного. В районе солнечного сплетения сотни бабочек бьются о ребра, а розы острыми шипами ранят сердце, залечивая нежными лепестками. Будто бы ураган и штиль одновременно, невозможное столкновение двух великих стихий, божественное и греховное одновременно, совершенно неизученное, но испытываемое каждым однажды.       — Ты же не вернешься, — говорит Чуя в пустоту и отворачивается.       — Если ты выбираешь меня, то я вернусь, обещаю, — шепчет Дазай, стоя под холодными каплями.       — Если не выберешь меня, то я все равно останусь с тобой, мир на части разорву, но приду к тебе, не отпущу, обещаю, — Накахара смотрит в окно и улыбается. Они слышат друг друга на расстоянии.       Он понимает, что это была их последняя встреча, когда узнает, что Дазай дал поймать себя, когда получает ожидаемый от Мори приказ и жертвует своим сердцем, становясь нежитью. И где-то в глубине сознания живым ритмом бьется лишь одно имя, лишь один образ не дает окончательно поникнуть реальность. Чуя бежит за ним, рвет мир на части, нарушает все законы, лишь бы достичь цели. Темными радужками уже ночного неба он видит его. А внутри клубится ярость, ведь он вновь ушел, не предупредил, не дал подсказок, только усмехнулся и с нежностью встретил, а после пропал, потерялся в бесконечных коридорах. А Чуя остается один на один с тем, кого так желает убить, но не позволяет себе такого, ведь главная цель сейчас в другом зале. И даже когда он захлебывается водой, то продолжает искать знакомую тень. И находит, он чувствует крепкую хватку, перед тем, как вода полностью накроет тело.       — Я выбрал тебя, извини, что заставил ждать, — Дазай аннулирует способность и тепло улыбается. — В воде не утонуть, а в твоих глазах запросто. А еще я сломал ногу.       — Я не понесу тебя, не надейся, — оглядывается по сторонам Чуя и наслаждается несколько секунд чистым разумом. — В качестве мести потащу тебя за больную ногу, — резко перехватывает Осаму и зажимает ему рот рукой, чтобы тот не привлекал к ним внимания.       — Больно! — Дазай морщится, но не смеет сопротивляться. Знает, что провинился, заставил переживать, поэтому стойко терпит и не издает ни звука, когда бедрами проезжается по острым обломкам некогда нерушимой тюрьмы.       — Федор все видит, — Чуя кивает на камеры и стреляет в них, разбивая. До конца дуэли остается десять минут, жалкие десять минут, за которые нужно успеть выбраться наверх, уничтожить Достоевского и выжить. Накахара знает, что нет другого выхода. Он резко останавливается. — Прости меня, — шепчет, в глаза не смотрит.       Дуло упирается в лоб. Дазай хочет жить, впервые искренне жаждет этого, глубоко дышит, пытается насладиться кислородом перед смертью. Она уже рядом, расхаживает вокруг, холодными ладонями обнимает, ждет своего часа, чтобы схватить и утащить в проклятый мир, распределить: рай или ад. Персональный ад Осаму был с Чуей, с ним же он падал в личный рай. Каждый час, проведенный вместе, каждую минуту, каждую секунду. Он ловит взгляд голубых глаз и улыбается, все свое тепло отдает и тихо смеется.       — Пообещай, что будет не больно, моя бездна.       Молчит. Не дает услышать свой голос в последний раз, жмурится и нажимает на курок. Тишина. Абсолютная тишина. Дазай не смеется, не язвит, не пытается подшутить. Он сидит, свесив голову, пятна крови на его грязной форме. Волосы спутаны, непросохшие, пушистые. Чуя хочет зачесать их назад, но замирает в нескольких миллиметрах. Он мертв. Он не должен двигаться, к нему нельзя прикасаться. Таймер начал отсчет.       — Я выполнил задание, теперь отпусти меня, — поворачивается к неразбитой камере. — Я выбрал свою жизнь, а не жизнь моей любви.       Двери открываются. Накахара снимает перчатки, бросает их около Дазая. Он должен забрать его тело, должен вытащить из тюрьмы. Федор не посмеет преградить путь, пусть хоть армию призовет, но Чуя выполнит свой долг.       До конца света пять минут, у них всего лишь пять минут, чтобы спасти человечество.       — Глаза открой, — бьет по щекам и приводит в чувство. — Всего лишь пуля между костей, а ты строишь из себя бедного несчастного.       — Больно… — Дазай касается пальцами головы. — Ты не представляешь, насколько сложно думать с пулей во лбу.       — У нас пять минут на спасение мира, думай, чертов Дазай!       — Моя бездна, я не в силах… Может, нам стоит сдаться? Мы вдвоем, вокруг пустота. Ты отлично постарался, уничтожая всех охранников. Скоро мир взлетит, а мы здесь. Да и дуэль. Николая не видно, — горько усмехается. — Я проиграл. Впервые.       — Думай, думай, думай! Ты обязан спасти мир, Дазай, я для этого спасал тебя. Я зависим от любви к тебе, из-за нее согласился на все это, поэтому будь добр исправить всё. Всё, что они сделали, любовь моя.       Он смотрит на голубое безоблачное небо, смеется. Их мир рушится, их планета вот-вот станет пеплом. Зло победило. И никто не в силах это исправить. Пять минут, триста секунд — стремительно утекают словно песок сквозь пальцы.       — Я выбираю тебя, моя бездна. Всегда буду выбирать тебя.

— Я люблю тебя.