Наказание

      Снова составляю тебе мирное послание. Оно не дойдёт до тебя так же, как прошлые и будущие, но для меня нет лучшей возможности искупить свою вину, чем тихо и беспрерывно раскаиваться в преступлениях, которые я совершил. Хотя бы так, рисуя мысли пальцами на песчаной земле. Впрочем, каждое новое письмо — это тоже старое повторение, но если в этом повторении есть ты, то моё искупление должно быть во сто крат честнее и благодетельнее — но кроме тебя мне обращаться и не к кому.       Это письмо я тоже пишу на песке, и оно так же, как и все остальные, тусклое и скудное. Скудное — потому что нет ничего, что я мог бы сказать, чтобы стать лучше. Тусклое — потому что песок рассыпается под пальцами и буквы получаются размытые, а рассеянное свечение Путей лишает их чёткости. Их бугорки оставляют на песке неправдоподобно длинные тени — мне сложно читать свои же слова…       Иногда я пишу о чём попало, потому что слишком много времени прошло здесь, в заточении. С каждым письмом я заново осознаю, что всё уже сказано. Ты бы спросил: есть ли смысл раз за разом совершать бесполезные действия и писать послания, которые ты не получишь? Есть, конечно, потому что даже поразмыслив обо всём на свете, даже поняв, что я, бестелесный, ничего не вешу, я всё ещё чувствую вину, и это чувство не ослабло с годами. Нет ни минуты, в которую я не думал бы о тебе или о всех тех душах, которые я забрал когда-то к себе в небытие. Я ведь тоже теперь в небытии — и никто мне не скажет, есть я или нет меня.       Моё письмо мирное, но оно не даст тебе счастья — потому что самому мне никого не сделать счастливым. И в прошлом было так же. Даже когда я целовал тебя, гладил твои чудесные, пахнущие уютом и весенним костром пшеничные волосы, и говорил, что люблю тебя. Даже когда ты делал меня своим, держал в своих тёплых ладонях и сам говорил, что любишь меня — всё это было не счастье, а иллюзия. Потому что я всегда был монстром, а ты этого не знал. Я и сам не догадывался об этом многие годы, потому что это была моя судьба. Но я познал её суть ещё при жизни. А сейчас у меня одно спасение: воспоминания о тебе. Они для меня — единственные человеческие, потому что позади меня, в прошлом, остался только ты. А всё то, что я натворил когда-то, повторится вновь — во всяком случае, в моей собственной памяти, переплетённой с провидчеством Прародителя…       Меня не сковывают цепи и не занимают вереницы обязанностей, как когда-то это было с Имир, потому что на нашей родине больше нет никого, кто мог бы пользоваться Путями для поддержания титанов. Я только прозябаю здесь с ними девятерыми, чуя их рядом — вокруг, везде, — хотя и не вижу ни одного, и не могу представить более несвободного положения, чем это. Потому что нет заключения хуже, чем рабство у бесконечности: лишь здесь раб не может умереть и прекратить своё существование.       Это для меня уже не судьба, но совершенно закономерный и справедливый исход. И уж лучше бы я захлебнулся в реках крови тех, кого я погубил, лучше бы я захлёбывался, пробуждался и умирал заново каждый день: если бы мне было ещё хуже, чем сейчас, я был бы спокойнее. Если бы я мог отдать больше — всё, что могу — и иссякнуть здесь, в мерцающем ничто Путей, я бы в большей мере возместил миру то, что отнял у него. Но всё, что у меня есть — это бесконечное существование, память Прародителя, мои собственные воспоминания и единство прошлого и будущего, из которого не выбраться.       Но может быть, это и есть ад. Ведь тебя, смертного, уже давно нет на свете. А я всё ещё здесь, и мне так одиноко…