Ofīria ni ai o komete

      Солнечные лучи, пробиваясь сквозь синие занавески её спальни, становятся лазурными бликами и широкими полосами расчерчивают белоснежные взбитые облака простыней на постели. Это лето в Сеуле выдалось излишне жарким, но в том есть своя томная прелесть.       Офелия часто мёрзнет, и то, что на улице почти тридцать и лишь едва гуляет изредка игривый ветерок, только распаляет её: она греется на солнце как большая кошка, наконец-то, нашедшая свой дом.       Вдвойне ироничнее осознавать, что скорее дом нашёл её. В лице одного человека.       С тех пор как Пак Сонхва изредка начал ночевать в её квартире, Офелии спокойнее спится по ночам: больше нет бессонницы и кошмаров — какие уж тут кошмары, когда она может забраться к нему под горячий худощавый бок и уютно устроить нос в выемке изящной ключицы?..       Однако жара этого лета — их второго совместного лета — открывает иной взгляд на "постельную" близость их тел.       Сонхва лежит рядом с нею, полностью обнажённый, укрытый лишь тонкой простынёй: это один из немногих раз, когда они настолько измотали друг друга из-за того, что давно не виделись, что всякое смущение и стеснение спешно ретировались, оставив два разгорячённых истерзанных страстью тела, в изнеможении и тёплой неге скоро накрывшего сна...       Кожа Сонхва чуть блестит от испарины: лёгкий запах ирисов, едва заметная нотка хвои и ещё один тонкий непередаваемый, но свойственный лишь ему аромат, наполняют пространство спальни и окончательно пробуждают дремавшую ранее Офелию.       Повернувшись на бок и потянувшись, дабы размять каждую мышцу, наполненную силой после "ночных сессий", Офелия пожмурившись невольно залюбовалась спящим юношей: Сонхва выглядит столь трогательно ранимым, безмятежным и в то же время привлекательным...       Было бы кощунством пропустить столь притягательное для глаз зрелище.       Внутри неё поднимается волна медовой нежности по отношению к нему: тонкие пальчики невесомо пробегаются вдоль острых скул, убирают отросшие тёмные пряди — совсем скоро, через пару дней он пойдёт к своему парикмахеру, чтобы вернуть причёске былой уже "стандартный" для появления на публике вид, но здесь и сейчас он с нею такой по-домашнему открытый, уютный, и чего уж скрывать — по-настоящему прекрасный...       Офелия замечает, как чуть дрогнули его веки, — как затрепетали длинные ресницы, — и убирает дерзновенно-посягнувшие на его полные яркие губы пальчики, дабы не разбудить этого сладкого мальчика раньше времени...       Потому что нежное настроение её вмиг сменяется не утихшим с ночи пожаром внизу живота и голодом по их нечастым встречам.       Тихо развернувшись к прикроватной тумбочке, Офелия плавно приоткрывает ящик и бесшумно вытягивает оттуда пару наручников: для её маленькой шаловливой игры стоит обеспечить одно немаловажное условие — нижний не должен прикасаться в ответ...       Вновь приблизившись к всё ещё спящему Сонхва, Офелия в последний раз омывает его личико нежным мягким взором абсолютной влюблённости, но затем дерзко ухмыльнувшись собственному наглому замыслу, осторожно берёт запястье юноши: Сонхва не пошевелился, продолжая безмятежно дремать. Тогда Офелия быстро и слаженно приподнимает его руку и пристёгивает к одному из прутьев кровати, и после, выждав пару мгновений, сразу же проделывает тоже самое со второй его рукой.       Отодвинувшись, она бесшумно выдыхает, с удовольствием оглядывая открывшуюся ей картину — а посмотреть там есть на что: обнажённый Пак Сонхва с запрокинутыми за голову руками, пристёгнутыми к спинке кровати, обездвиженный и полностью в её власти, выглядит в её постели как чудесная нимфа, как её личное божество, как что-то, чем ей отчаянно хочется обладать единолично, спрятать от всего мира и никому никогда не показывать...       К сожалению или счастью, поступить так Офелия не может: Сонхва одаривает своими улыбками и взглядами не один миллион фанаток по всему миру, и становится её и только её солнцем он позволяет себе лишь на такие краткие моменты их нечастых встреч.       Так что в стремлении хотя бы ненадолго обратить сладкую иллюзию в реальность, Офелия, лукаво облизнувшись, беззастенчиво ведёт ладонью от лодыжки вдоль тренированных мышц ног вплоть до его бедра, пока что скрытого простынёй, и не спеша оглаживает его. Стоит большого соблазна не сделать всё быстро, ярко, чтобы Сонхва, едва проснувшись, даже не успел всё осознать, но... Так притягательность идеи резко падает в её глазах.       Офелия перекидывает ногу через него, касаясь бёдер Сонхва, но пока не перенося на них свой вес полностью, с нежностью проводит обеими руками по его груди к разлёту острых плечей, ощущая смутный рельеф сухих мышц под абсолютно гладкой белоснежной кожей, щедро усыпанной родинками, как небо иной ночью — созвездиями, и улыбается, заметив, как он задышал под нею чаще и глубже: даже во сне он смутно ощущает её запах, узнаёт в нём нечто привлекательное для себя.       Иначе как объяснить, что под её промежностью стало твёрже?..       Офелия на миг застывает напряжённым изваянием, вспыхивая, кажется, до самых кончиков волос, от пленительного осознавания, что сейчас их разделяет лишь тонкая преграда в виде простыни.       Однако, совладав со своим смущением, она склоняется к шее Сонхва, опираясь на ладони по обе стороны от его головы. Она нежно касается кожи его горла, безошибочно находя острое выпирающее адамово яблоко и оставляя на нём влажный поцелуй.       Вскидывает руку, кончиками пальцев вновь проведя по щеке, гладит плечо, крепкую клетку чуть выпиравших костяным рельефом рёбер, трогает напрягшийся враз пресс…       Сонхва ворочается под ней, что-то тихо выдыхая сквозь пересохшие губы. Офелия не останавливается на достигнутом: принимается осыпать шорохом тёплых влажных поцелуев его шею, отметив участившийся пульс, позже, осмелев, коротко лижет ямочку между ключицами, прикусывает дёрнувшийся кадык, — и всё это, не прекращая гладить его живот и грудь.       И в миг, когда она спускается чуть ниже, захватывая в плен влажных губ затвердевшую кнопочку его соска и дерзновенно покручивая вторую между указательным и большим пальчиками, она ощущает это.       Пак Сонхва проснулся.       Пусть ещё не всецело, однако, что происходило с его телом, он уже был в состоянии осознать.       — Ох... Офелия... — он выдыхает её имя с благоговейной лаской, ни капли не возмущаясь её посягательству на его личные границы и лишь в крайней степени смущаясь, о чём свидетельствуют алые пятна на скулах.       Офелия отрывается от своего занятия, поднимая голову и посылая ему первую после сна нежную улыбку, а затем придвигается ближе, запечатлевая на его губах первый после сна почти целомудренный поцелуй: её всегда до бабочек в животе умиляло то, как он умел по-особенному произносить её имя — Сонхва старался выговаривать каждую букву, но акцент его никак не хотел исчезать, что бесконечно нравилось Офелии и бесконечно заставляло его очаровательно хмуриться и предпринимать новую попытку за попыткой сказать её имя "правильно"...       — Рада, что ты проснулся и составишь мне компанию, — оторвавшись от его губ, игриво шепчет она.       Тёмные, чуть размутнённые — ото сна ли, от морока ли страсти? — раскосые глаза внимательно оглядывают её лицо, видимо силясь считать заведомо цель её действий, однако… Офелия всегда хороша была в приготовлении сюрпризов, Сонхва же — отчаянно плох в их разгадывании.       По привычке потянувшись было к ней за объятием, Сонхва слышит лишь глухой двукратный звяк — руки его, разумеется, с места не сдвигаются. Офелия наблюдает за ним, едва не засмеявшись вслух: до того уморительным становится выражение недоумения на его лице, когда Сонхва, запрокинув голову, разглядывает свои пристёгнутые к кроватной решётке запястья, и, словно в некоем неверии, что она его обездвижила, снова на пробу дёргает руками.       Сонхва опускает на неё взгляд в поисках ответа на немой вопрос, и Офелия очередной раз умиляется: в его глазах практически паника и едва ли не обида, — так что она спешит его успокоить.       — Я хотела, чтобы это стало сюрпризом с моей стороны, mon cher… — практически мурчит она, аккуратно проводя ноготками по его прессу. — Ты же не против… — Офелия вздёргивает бровь, будто старается подчеркнуть, что это вопрос, хотя вопросительных интонаций в её голосе ровно нисколько.       — Офелия… — тихо повторяет Сонхва, и Офелия буквально позвоночником; прокатившейся вдоль него дрожью; ощущает, как от вожделения и насыщенного желания, плавящего воздух в её небольшой спальне, у Сонхва язык прилипает к нёбу из-за открывшегося зрелища.       Оно и не удивительно.       Мгновением ранее, Офелия предусмотрительно быстрым и изящным движением сдёрнула с него покров простыни, оставляя его таким же обнажённым как она сама, а затем — изогнулась кошкой меж его чуть раздвинутых бёдер, широко мазнув языком вдоль всей восставшей плоти.       Медленно, тягуче, не разрывая зрительного контакта…       Офелия буквально видит, как чёрный зрачок, расширяясь, затопляет всю радужку глаза, как Сонхва резко выпустив воздух из лёгких, забывает вдохнуть. Как он теряет способность говорить, когда она обхватывает восставший пульсирующий ствол ладонью. И как, наконец, он теряет здравый смысл, а с ним — и способность мыслить, когда она на миг оторвавшись, размыкает полные яркие губы, полностью погружая головку в плотный мокрый жар своего рта.       Сонхва не сдержавшись надсадно-мелодично стонет, запрокинув голову и в сладостной муке заломив брови, прикрывает веки на секунду. Но стоит Офелии в первый раз двинуть головой, дабы погрузить треть его члена в рот, как он тут же вновь возвращает к её лицу цепкий пылающий взгляд. Офелия ловит его взгляд и лукаво сощуривается: после, она выпускает член изо рта — тонкие ниточки слюны тянутся к головке и сразу же опадают.       — Ты же простишь своей маленькой госпоже эту скромную прихоть? — Офелия воркует, между слов роняя поцелуи на головку его члена, неспешно продолжая двигать кольцо плотно-сжатых пальцев вверх-вниз вокруг ствола.       Взгляд Сонхва мутнеет окончательно: он неосознанно вскидывает бёдра навстречу её руке и губам, тихо шипит, сжав пухлые губы, кусая их и силясь подавить несдерживаемые мелодичные стоны.       Офелия губами давит на пульсирующие чуть выпирающие из-за тонкой нежной кожи венки, щекочет гибким языком чувствительную щёлочку уретры, собирая предэякулят, затем резко пропускает в горло практически целиком, позволяя ему оценить прелести горлового минета, когда у партнёрши отсутствует рвотный рефлекс: у Сонхва закатываются глаза и дрожат губы от сорванного дыхания; его натурально кроет; цепи наручников звенят из-за дёргающихся рук, смазки выделяется больше, чем Офелия способна проглотить, а ещё она позволяет ему широкими толчками наполнять и покидать её гортань…       На мгновения Офелия останавливается, отрываясь от него: блестящие едва ли не слезящиеся глаза опускаются на её лицо…       Офелия трётся носом о его тазовую косточку, целует дрогнувший напряжённый пресс Сонхва, и с ехидством облизывается напротив его лица.       — Госпожа... — на грани слышимости выдыхает он ей в губы, смотря пополам со жгучим желанием и искренним сияющим восхищением. Тёмные под поволокой страсти глаза, с не до конца стёртой со вчерашнего дня подводкой, придают Сонхва ещё больше шарма и какой-то дерзкой разнузданности.       — Я так и не услышала тебя, mon cher… — осипшим не своим голосом полушутит-полуиронизирует Офелия.       Она дерзновенно ухмыляется уголком губ, прищуривается, но Сонхва смотрит на неё неожиданно серьёзно. Даром что, лежит под нею скованный, полыхающий и изнывающий от жажды по ласке.       — Я весь твой, госпожа, — сокровенным шёпотом сообщает он ей волнующую до глубины души тайну.       И Офелия смотрит в его глаза, замирая сердцем, и видит, что взгляд его прояснился — что он не лжёт ей; что он обещает ей.       Её охватывает такой трепет, что ресницы едва не дрожат под весом проступивших капель хрустального счастья.       Он доверяет ей. Как он доверяет ей, боги!       И она сделает всё возможное, чтобы доказать, что это обоюдно между ними, а не односторонне.       В конце концов отвечать на широкие жесты принято широкими жестами.       Офелия с решимостью, которую у неё на самом деле отняла внезапная столь искренняя храбрость Сонхва, опускается влажными тёплыми касаниями губ от его кадыка и ключиц вниз по груди и животу.       На миг подняв на него вопрошающий взгляд, Офелия горячо выдыхает на его лобок и оставляется долгий поцелуй на двух металлических бусинах над основанием его члена: он сделал пирсинг, потому что ей он нравился.       Наплевал на выступления, взял перерыв, мол болеет, а сам проводил всё время, пока прокол заживал, в её квартире…       По телу Сонхва прокатывается крупная дрожь, и он уже не сдерживаясь лепечет с отчаянной мольбой:       — Оферия… Оферия… Пожалуйста… Оферия…       Офелия облизывает и посасывает его яички, перекатывает их между пальцами, и Сонхва едва не скулит, поджимая пальцы на ногах.       Ему хватает нескольких коротких судорожных фрикций в жаркой глубине её мокрого горла и пары хитрых движений языком, чтобы с полукриком-полустоном излиться ей в рот.       Офелия даже не задумываясь проглатывает его вязкое семя, смешанное с её слюной и его смазкой, и облизнув натруженные яркие из-за прилившей крови губы, и садится на сбитых простынях постели, оглядывая его.       Сейчас, когда всё закончилось, растёкшаяся подводка в уголке его глаза придаёт ему какой-то домашний уют: Сонхва, весь взмокший и тяжело-дышащий, кожа его блестит от испарины, чёрные пряди разметались по подушке, мышцы то напрягаются, то расслабляются плотными канатами под белой кожей, каждую родинку на которой хочется поцеловать…       Офелия целует одну. Ту, которая над его коленом и нравится ей больше.       Она расстёгивает поочерёдно оба наручника на его руках, и Сонхва, приняв сидячее положение, усердно растирает затёкшие запястья. Не успевает Офелия вскрикнуть или двинуться с места, как мужчина резким движением притягивает оба её кулачка к себе: Сонхва целует каждый её пальчик с трогательной заботой, а затем, блеснув тёмным глубоким взглядом, тянется к её лицу и трётся носом о щёку, как настоящий бродяжный кот, выпрашивающий хоть немного ласки.       Офелия смеётся, с удовольствием зарывается пальцами в тёмный ворох отросших шелковистых волос, чувствует кожей шеи, куда он уткнулся носом, нежную счастливую улыбку, и позволяет опрокинуть себя на спину.       — Оферия… — начинает было Сонхва хриплым шёпотом, возвышаясь над нею, но Офелия быстро опускает указательный пальчик ему на губы, призывая остановиться.       — "О-фе-ли-я". — поправляет она его, улыбнувшись уголками губ.       — Офелия, — с нажимом, филигранно выталкивает мягкое «л'» Сонхва и, вздёрнув неожиданно игриво бровь, склоняется к её лицу. — Я хочу ещё. Хочу отблагодарить за… сюрприз. Надеюсь ты не против?       Ооо, этот щенячий почти что взгляд, которому она никогда не в силах отказать. Тем более, что и её тело красноречиво подаёт признаки — в ответ на твердеющую плоть, прижимающуюся к её бедру.       — Не против, — снова смеётся Офелия и, заигрывающе лизнув Сонхва в кончик носа, касается лопатками постели, посылая ему самую похабную из своих ухмылок. — Благодари.       Сонхва шально улыбается — расхристанный, по-домашнему уютный, но оттого не менее соблазнительный — и сжимает длинными музыкальными пальцами её бёдра.       М-да… кажется, благодарить её будут долго…