Почему?

Я стояла возле подъезда уже пять минут, рассказывая подруге в голосовом сообщении чем же отличаются эти два цвета лака для ногтей. Моё погружение в эту тему отделило мой разум от этого мира, поэтому прилетевший на мои волосы листик, мужские голоса и смех я поймала слишком поздно. Нажав на кнопку отправления, я резко подняла голову и увидела его. Он прошёлся мимо и сел на дальнюю скамейку, которая была разукрашена местными вандалами и расставил ноги. Его друг сел на ту, что находилась рядом со мной. Новую. Стало не по себе. Моя рука залезла в сумку, а взгляд упал вниз. Я искала ключи, чтобы наконец-то попасть домой. Кто-то усмехнулся. Слегка подняв взгляд, я поняла, что в этой компании не хватает одного - Борунова. Неожиданный, лёгкий удар в спину и я падаю вниз на колени. - Ах... - руки обжигает болью, из глаз вылетают первые слезы. Я вижу чьи-то ботинки и поднимаю голову. Виноградов стоит и гадко ухмыляется, хватая меня за подбородок. Его большой палец проскальзывает в мой рот, нагло поглаживая верхний ряд зубов. Я пытаюсь укусить его, за что сразу же получаю пощечину. - Гадкая девчонка!- вскрикивает он и наступает своим ботинком мне на пальцы руки. Я слышу свой крик и надеюсь, что кто-нибудь придет мне на помощь, но всем плевать. Слегка повернув голову, я улавливаю взгляд карих глаз. Они смотрят на меня с холодом, но где то внутри вроде виднеется сожаление. Задумавшись, я не сразу понимаю что происходит. Евгений хватает меня за волосы и подносит к своему паху. Мне противно. Я пытаюсь отпрянуть назад, но меня тянут обратно и прижимают ещё сильнее. Меня рвет. Виноградов отталкивает меня и я падаю на спину, переворачиваясь сразу на живот. Меня тошнит и мне плохо. Я поднимаю взгляд на Антона, но он даже не смотрит. Ему всё равно. - Какая же ты мерзкая- кричит Борунов. Я узнаю его голос из тысячи. Шипилявый и противный до головокружения. Он бьёт ногой меня по бедру. Я закрываю голову и частично один из боков руками. Меня бьют ногами. Я скручиваюсь в комочек, стараясь защитить себя хоть как то. Мне больно, а во рту привкус рвоты. Потом появляется и металлический. Я уже ничего не ощущаю. Только боль. Я не замечаю, как начинаю жалобно скулить, прося лишь об одном. О заботе и защите. Появляется впечатление, что Антон слышит этот скулеж. Хотя возможно он просто понял, что его друзья перестарались. Норонов резко встаёт со скамейки, ставя друзей в замешательство. - Хватит!- практически рычит он, подходя ближе - Отошли от нее!- командует он. Виноградов и Борунов отходят. Знают, что Антон бьёт больно. Норонов садится рядом со мной на корточки и я готовлюсь к очередному удару, скручиваюсь в клубочек сильнее, зажмуриваясь. Но он лишь касается моей щеки, поглаживая. - Уходите. Скоро все обсудим.- Я слышу удаляющиеся шаги и его дыхание. Он подхватывает меня на руки, держа в ладони ключ. Дверь пищит, осведомляя нас, что она открыта. Парень что-то бурчит под нос. Не могу разобрать. Боль чувствуется в каждой клеточке тела. Из моего рта то и дело срывается скулеж. По подбородку капает слюна вперемешку с остатками крови и возможно рвоты. Ловлю себя на мысли о том, что не знаю что из меня могло выйти. Я не ела уже больше двух суток. Мои мысли уходят далеко от этого места и Антона. Мои глаза закрываются. Я ничего не чувствую. Болит голова, но мягкая подушка более менее уменьшает это чувство. Я не знаю сколько прошло времени. Мне плохо. Я чувствую запах мужского одеколона, ванили и собачьего корма. В комнате горит свет, а шторы зановешены. На улице явно вечер. Поворачивая голову, мой взгляд зацикливается на собаке бигль, которая лежит на голубой лежанки и грызет резиновую косточку. Глазами я нахожу Антона, а точнее его спину. Он сидит за столом и что-то пишет. Занят. Стараюсь не шуметь, чтобы не нарваться. Я не знаю его целей, но думаю, что ничего хорошего в них нет. Смотрю на потолок. Он чисто белый, но по краям явно находится светодиодная лента. Мои глаза опускаются ниже и я вижу синий, пушистый плед. Чувствую, что замерзаю. Походу в квартире Антона тоже не включили отопление. Хотя вроде бы уже конец осени. Подмечаю, что нахожусь не в своей одежде, а в достаточно большой для моего телосложения футболке белого цвета. Становится ясно почему я так близко чувствую мужской запах. Так пахнет Антон. И у него хороший вкус на одеколоны. Пытаюсь приподняться, чтобы достать плед. Боль проносится по всему телу. Как бы эти идиоты не оставили переломов. Я терплю и тянусь дальше. Принять сидячие положение не получается. Спина начинает болеть так, что я со вскриком падаю обратно на постель и закрываю рот рукой. Мне конец. Антон поднимает голову и, сначала повернув её, он смотрит на собаку. Но явно поняв, что пёс чисто физически не может так кричать, переводит взгляд на меня. Становится всё страшнее и страшнее. Парень вздыхает и, встав, подходит ко мне, взяв что-то со стола. Таблетка. Я кое-как отползаю назад к стене, понимая, что кровать двухместная. - Успокойся. Я не собираюсь тебя бить.- он смотрит мне в глаза. Я вижу там усталость. - Если бы я хотел - я бы избил тебя вместе с ними.- Антон поднимает руки, как сдавшийся преступник, и подходит ближе, накрывая меня пледом. Он возвращается к столу, приодолевая расстояние в два шага, и берет с него стакан воды. Он протягивает этот набор мне, но увидев на моей лице замешательство, объясняет - Это обезболивающие.- я забираю и, быстро опустшив стакан, понимаю насколько хотела пить. Насколько пересушено горло. Антон забирает стакан, ставя на стол с характерным стуком - С тобой полежать? - Я отползаю ещё дальше, хотя больше некуда. Упираюсь спиной в стену и мотаю головой. Мне страшно. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Я наблюдаю за его реакцией. Парень пожимает плечами и отходит. Садиться за стол и продолжает что-то писать, оставляя меня в своих мыслях. Я ничего не понимаю. Его компания избивала меня очень часто по его приказам, иногда к делу приступал он лично. После Антона тело болело дольше и больше. Мельком замечаю дрожь в руках. Сердце бьётся чаще, готовясь к побегу. Дыхание сбивается. Я пытаюсь успокоиться, ведь плачут только слабые. Эта мысль не даёт мне покоя. Не смотря на боль, я поджимаю ноги к груди. Одна соленая капля предательски скатывается вниз. В горле стоит огромный ком. Не издаю ни звука. Я не заслуживаю этой заботы. Я сволочь. Жизнь издевается надо мной, потому что я это заслужила. Мне плохо. Мысли кружатся в голове, не давая покоя. Я не контролирую себя. Слезы катятся по щекам градом. Мои руки чувствуют что-то теплое. Оно ложится рядом и проводит языком по моей щеке. - Собачка...- шепчу я, почесывая пса за ухом. Я примерно помню, как его зовут, но общение с Нороновым закончилось где-то полтора года назад. За это время я много чего забыла. Наизусть запомнила только то, что он не любит кофе. Моя рука бессильно падает на кровать. Собака кладет на нее голову. Говорят они чувствуют. Чувствуют плохое состояние человека. Мои мысли уходят далеко. В то время, когда с у нас с Антоном всё было хорошо. Как я приносила ему конфеты на третий этаж нашей школы. Как я желала ему доброе утро. Как все наше общение, вся наша дружба держалась только на моих вопросах и подаренных конфетах. Именно в этот момент понимаю, что никогда не получала взаимности, но продолжала надеяться. Но только на что? Он всегда обнимал Аню. Целовал только её губы. Он любил её и возможно любит и сейчас, даже учитывая тот факт, что она бросила его. Бросила, потому что наигралась. Потому что спор был закончен. Он продолжает видеть её каждый день. Видеть её улыбку. Видеть, как она стоит с кем-то другим. Это больно. Это правда больно. Наверное поэтому он стал избивать меня. Чтобы отвлечься. Чтобы было легче. А стало ли легче? Кто-то подхватывает меня на руки и укладывает на колени. Он гладит меня по голове, успокаивая, но слезы как на зло стекают все больше и больше. Я всхлипываю и шмыгаю носом. Он заложен. Мне тяжело дышать, поэтому я открываю рот. Антон находится рядом. Я чувствую его тепло. Чувствую, как подушечки его пальцев убирают мои слезы с щёк. Он что-то говорит, но я не могу разобрать слов. Ощущаю только то, что он укладывает меня на кровать, прижимая к себе, и продолжает гладить. Как кота. Измученного жизнью кота. Перед тем, как закрыть глаза я спрашиваю лишь одно: «Почему?» А потом темнота. Я сплю.