Sex in Paris

Уставший после прогулки со своими одногруппниками Хёнджин прячется в номере, попутно выталкивая из него своего соседа Сынмина под его возмущённый бубнёж, и падает на двуспальную — чёрт бы её побрал — кровать. Он быстренько ставит разрядившийся за целый день телефон на зарядку и пытается вспомнить, куда по приезде в отель запрятал свой ноутбук — приходится встать с кровати, чтобы поискать в двух сумках. Новёхенький Мак находится в одной из них практически сразу, и Хёнджин, довольный своей находкой, перемещается за небольшой стол, чтобы было удобнее. Найдя нужный контакт в Скайпе, он без раздумий нажимает на «Видеовызов» и, пока ждёт ответа, смотрится в чёрный экран, собирая волосы в небрежный хвост. — О! — восклицает Хёнджин, когда на его звонок отвечают и пытаются включить камеру (кружочек загрузки в середине экрана порой так раздражает). — Привет, хё-ё-ён. Ты видишь меня? — Я ведь не слепой, — бросают в ответ, и Хёнджин недовольно цокает языком. — Ты такой грубиян, Минхо. В следующую секунду из динамиков льётся довольный мужской смех, а следом за ним включается и камера, позволяя Хёнджину увидеть лицо любимого человека, по которому за эти пару дней успел соскучиться. — Ну вот, — начинает Хван, — я уже жалею, что позвонил тебе. — Почему это? — вскинув бровь, интересуется Минхо. — Увидел тебя и начал скучать ещё сильнее. — Опять ты со своими милыми штучками, — вздыхает мужчина, забрасывая в рот какой-то ролл. — Но я тоже уже соскучился. Сильнее, чем ты можешь себе представить, малыш. Хорошо погулял сегодня? — Да! Ты видел фотографии, что я тебе прислал? Я просто так и не получил ответа. — Да, я видел, но не мог ответить: сначала было совещание, а потом я ездил на встречу с клиентом, чтобы лично рассказать ему, как идут дела с его заказом… — устало перечисляет Минхо. — Ты невероятный, Хёнджини. Париж меркнет на фоне тебя. — Да ну… Хёнджин неловко чешет затылок, чувствуя, как к щекам приливает жар от смущения. Комплименты Минхо всегда так влияют на него. Они встречаются уже без месяца два года, но Хёнджин до сих пор заливается краской после слов старшего о его красоте. Заметки по поводу божественной внешности Хвана делают все, кому не лень, но вот так умеет только Ли Минхо. У него голос особенный и взгляд, да и весь мужчина — сплошная особенность в жизни Хёнджина. — Не прячь от меня свои красные щёки, — нахмурившись, строго просит Минхо, и Хёнджин поднимает на старшего глаза, облизывая губы. — Тебе так нравится меня смущать, — констатирует Хёнджин. — Я каждый раз теряю разум от смущающегося тебя. Действуешь на меня похлеще амфетамина, Хёни. Бесстрастность, с которой Минхо смотрит на него, когда говорит что-то подобное, поражает и безумно заводит. Поначалу может показаться, что на лице старшего нет ни единой эмоции, словно тот, на самом деле, ничего не чувствует, но, если обратить внимание на его глаза, эта мысль резко станет самой глупой из всех. Потому что радужка цвета каштанового мёда таит в себе столько страсти, что ту не заметить попросту невозможно: она сочится изо всех щелей взгляда. Минхо, заметив чужой ступор, самодовольно хмыкает и следующим вопросом пытается вывести Хёнджина из этого состояния: — Уже ходили в Лувр? — Нет, — отвиснув, отвечает Хёнджин. — Но мы завтра пойдём. — А то я помню, как ты говорил, что человек, который, побывав в Париже, не посетил Лувр, не может утверждать, что он вообще был в этом городе. — Так и есть! — вспоминая свои же слова, восклицает Хёнджин. — Париж — город искусства. — Кто сказал? — Минхо выгибает бровь и отвлекается на телефон, что звякнул уведомлением. Хёнджин фыркает: — Вбей в любом поисковике, и тебе вылезут сто сайтов с таким заголовком. — Если Париж — город искусства, то ему не хватает одного музыкального шедевра, — с холодным спокойствием произносит Минхо, в глаза не смотрит, продолжая что-то печатать в телефоне. — Какого? — Твоих стонов. Волна мурашек накрывает Хёнджина с головой, расползаясь у него под кожей. Он, пытаясь скрыть растущее в нём возбуждение, нервно смеётся, а Минхо по-прежнему бесстрастен — ведёт себя так, будто не бросил в Хёнджина горячую фразу секундой ранее. — Увы, но в этот раз Парижу не доведётся услышать мои стоны, — унимая волнительную дрожь, говорит Хёнджин и прочищает горло. Минхо хитро усмехается: — Уверен? А следом за вопросом раздаётся звук пришедшего на телефон уведомления. Глаза Минхо всё ещё прикрыты в хитром прищуре, а на губах играет кокетливая улыбка, разбиваемая розовым кончиком языка, что оглаживает левый уголок; Хёнджин с любопытством тянется к смартфону и, разблокировав тот, хмурится. — Что это? — Моя геолокация, — томно отвечает Минхо, но до Хвана доходит не сразу. — Но это ведь Париж, — Хёнджин смотрит на экран ноутбука, пытаясь найти ответы в чужих глазах, но те лишь упиваются заторможенной реакцией парня. — Я в Париже, Хёни, — подтверждает хёнджиновы догадки Минхо и смеётся. — Я ведь говорил, что без тебя не могу ни дня прожить. Вот, прилетел сегодня. — Значит, не было никакого совещания и никаких походов с заказчиком на объект… Минхо согласно кивает головой, расплываясь в довольной улыбке. Он явно гордится своим планом. — Встретимся завтра в Лувре, малыш, — сладкое обращение Минхо тает на губах, и Хёнджин не уверен, что теперь способен дождаться завтрашнего дня.

* * *

Хёнджин любит музеи. Любит картинные галереи и различные выставки, которые время от времени устраивают ещё никому неизвестные художники, в том числе и сам Хёнджин. Его сердце заходится в бешеном ритме каждый раз, когда он смотрит на то или иное произведение искусства. Париж для него изначально был опасен тахикардией, ведь творения здесь можно увидеть на каждом шагу. Лувр — один из крупнейших художественных музеев мира. Хёнджин мечтал посетить это место с пелёнок (конечно утрированно), однако сейчас, стоя подле одной из картин, он думает совершенно не о её глубоком смысле и стиле письма. В голове кружат мысли о Минхо, который ещё утром напомнил о скорой встрече в самом музее. Хёнджин понятия не имеет, что тот задумал, ведь Ли способен на многое, и действия его предугадать попросту невозможно: он буквально делает всё, что ему вздумается, наплевав на остальное. Поначалу он думал о том, что Минхо выкупил все билеты на посещение Лувра в это время, но туристы и его одногруппники лишь доказывают обратное, крутясь где-то рядом. Были и другие мысли, некоторые из которых даже вспоминать стыдно. Но одна крутится в голове до сих пор, вгоняющая в краску, заставляющая нервно кусать губы и дышать тяжело — всё в стиле Минхо. Озвучивать её он не стал даже любопытному Сынмину. Хёнджин размеренно шагает вдоль картин, останавливается у очередной, пытаясь прочитать задумку художника, но отвлекается на стук каблуков совсем рядом, буквально за спиной. Он чувствует чужое присутствие и мгновенно пьянеет, улавливая нотки знакомого мужского парфюма — таким из его окружения пользуется только Ли Минхо. Уд, юдзу и перуанский бальзам — лучшее сочетание, идеально выключающее его разум с первым вдохом. — Как тебе картины? — звучит совсем рядом с правым ухом, томно, обжигающе. Хёнджин так чертовски скучал, что вот-вот завалится назад, чтобы его поймали и прижали к себе крепкие руки. Но он стойко держится, прочищает горло и, стараясь звучать ровно, говорит: — Красивые, — и сдаёт себя с потрохами. Минхо хмыкает: — Ты никогда не называешь картины красивыми. Любое другое слово, но только не «красивые», — и ни разу не ошибается. — Твои мысли направлены не на картины, я прав? Ты не пытаешься их понять. — Смысл этих работ слишком глубок, — оправдывается Хёнджин, но не то чтобы на Минхо это хотя бы немного действовало. — Да что ты говоришь, — мурлычет Ли, а следом, подобно его бархатному голосу, широкая ладонь скользит по хёнджиновой тонкой талии и резко прижимает к себе, заставляя парня шумно выдохнуть. — Здесь есть нечто глубже, чем смысл этих картин. Осознание слов, брошенных старшим, вгоняет Хёнджина в краску, горящую на щеках и кончиках ушей, перетекающую к шее, которой касаются сухие губы Минхо в, как ни странно, невинном поцелуе. Он знает, что Ли таким образом играется, создавая контраст между грубыми движениями ладони на его торсе и нежно целующими губами, — это распаляет Хёнджина ещё больше. — J'ai envie de toi, — шепчет Минхо на ухо и легко целует мочку, пока Хёнджин от тяжести искреннего вожделения, давящего на пах, весь покрывается мурашками. — Твой отель далеко отсюда? — Хёнджин тяжело сглатывает и перестаёт дышать, когда Минхо неожиданно окатывает густым смехом. — Нет, но у меня есть идея получше. Хёнджина подобного рода заявления от Минхо, признаться честно, всегда пугают, поэтому, когда старший, обхватив его запястье горячей ладонью, уверенно ведёт в сторону, он начинает по-настоящему нервничать. Ли Минхо действительно способен на многое: он бессовестный, безумный, но до того сексуальный и пленящий, что Хёнджин всегда сдаётся. Он чувствует, что и сейчас ему придётся сдаться, добровольно вливаясь в чужой плен, но от этой мысли дрожь бежит по телу, скапливаясь в низу живота в виде сладостной пульсации — Хёнджин возбуждается всё сильнее. Оказавшись подле двери, ведущей в служебное помещение, Минхо смело распахивает ту и кивает Хёнджину головой, призывая зайти внутрь. Точно сумасшедший, думает Хван, но всё-таки послушно ныряет в тёмную комнату, краем глаза замечая, как Минхо ступает за ним следом. Он закрывает дверь не до конца — лишь прикрывает, позволяя свету проникать в каморку хотя бы немного. — Это служебное помещение, — говорит очевидное Хёнджин, проходя вглубь, — сюда нельзя посторонним. — Они сами виноваты в том, что не закрыли дверь, — Минхо пожимает плечами абсолютно бесстыдно, и Хёнджин хмыкает: — Уверен, ты просто достал ключ. Минхо расплывается в самодовольной улыбке. — Тогда тебе точно не о чем беспокоиться, Хёни. Минхо выглядит властным и до жути голодным, но при этом он сдержан настолько, что у Хёнджина в горле пересыхает — он гулко сглатывает, заставляя мужчину ухмыльнуться. Тот, попутно стягивая с шеи галстук и пряча его в кармане брюк, шагает на него мягкой походкой, точно хищник из рода кошачьих; взгляд у него глубокий, насыщенно чёрного цвета, заглатывающий с головой, и Хёнджин, в нём теряясь, не замечает, как врезается спиной в стеллаж. Он делает шаг в сторону, желая продолжить отступление, но то заведомо было проигрышным — Минхо в один миг прижимает к стене. — Поймал, — голос льётся сладкой карамелью прямо на ухо, ласкает чувствительную кожу вибрацией, заставляя Хёнджина закусить нижнюю губу. — Ты — искусство, Хёнджини, — и сердце бьётся быстрее. — Каждый экспонат, который только находится в этом месте, можно купить за деньги, потому что у них есть цена. А ты бесценен. Сухие губы говорящего касаются острого угла нижней челюсти, медленно тянутся вниз, оставляя после себя невесомые следы, и целуют так нежно, что у Хёнджина сбивается дыхание. Широкие ладони скользят по изящным бокам, повторяя каждый изгиб; в движениях пальцев чувствуются страсть и контролируемый голод, они так отчётливо контрастируют с поцелуями на шее, из-за чего Хёнджин позволяет себе издать первый глухой стон. — Знаешь, почему я не верю в то, что Париж — город искусства? — тихо спрашивает Минхо, и горячее дыхание останавливается подле хёнджиновых губ. — Почему? — аккуратно. — Потому что у него нет тебя. Хёнджин без промедлений подаётся вперёд, навстречу губам, которые дразнящей близостью так сильно сводили с ума. Он позволяет Минхо целовать себя жадно, грубо прижимая к холодной стене, что вот-вот расплавится из-за жара, растущего в хёнджиновом теле: Ли распаляет его всё больше с каждым поцелуем, с каждым горячим выдохом прямо в губы. Желание бурлящей лавой разливается в паху, и Хёнджин сдавленно стонет, когда чужая ладонь, с нажимом проникая под кромку брюк и нижнего белья, ещё сильнее обжигает налитый кровью орган. — Чёрт, — ругается Хёнджин, прикрывая рот ладонью. — Закрой хотя бы дверь, Минхо. Нас же услышат. В темноте комнаты не видно практически ничего, лишь некоторые части, на которые попадает свет, проникающий через достаточно заметную щель между дверью и косяком. Но хитрый блеск в глазах Минхо горит так ярко, что сможет осветить весь Лувр — не то что маленькое служебное помещение. Хёнджин в этом блеске теряется, словно в лабиринте, из которого выбраться не получится: выходов априори нет. — Пусть слышат, — выдыхает Минхо, — так и быть, сегодня я готов поделиться своей любимой музыкой с этим местом. Хёнджин чувствует себя развратным, потому что каждое слово Минхо действует на него, как первая затяжка крепкой сигареты с содержанием никотина под сорок: голову кружит, в глазах темнеет, а тело бросает в приятную дрожь. Ему нравится, как Минхо на него влияет. Пускай сделает из него самого настоящего грешника — Хёнджин готов с ним и в ад спуститься. Когда дело касается Хёнджина, Минхо жаден и требователен; он тот, кто получает то, что хочет, в любом случае. Но сейчас он медлит нарочно, ждёт, когда его попросят, ведь хёнджиновы просьбы для него, как сахарный мёд для медведя — деликатес. Поэтому Хван, показательно аккуратно цепляясь за лацканы чужого пиджака, слабо дёргает мужчину на себя, выдыхая в губы сладкое: — Трахни меня. Смоляной взгляд, кажется, загорается ещё сильнее, демонстрируя не просто искры — настоящее пламя, приятно обжигающее хёнджинову кожу. Слетевшая с уст фраза будто срывает чеку с гранаты, а скользнувший меж розовых губ кончик языка заставляет отпустить спусковой рычаг запала — Минхо взрывается мгновенно. Жадные поцелуи Ли захватывают губы Хёнджина без возможности выбраться из сладостного плена; Минхо хватает пары шагов, чтобы отстранить парня от стены и подтолкнуть к столу. Его пиджак стекает по плечам, а после оказывается брошенным на деревянную поверхность, куда приземляется и Хёнджин. Он совершенно не удивляется тому, что Минхо свободно ориентируется в темноте небольшой комнаты, будто знает расположение каждой детали здесь наизусть, но довольно ухмыляется, когда, пытаясь найти опору позади себя, нащупывает небольшой бутылёк, похожий на тюбик смазки. Минхо подготовился идеально. — Не торопись, — обжигая губы, отвечает Минхо на протянутый ему Хёнджином тюбик. Пуговица за пуговицей, держащие чёрную атласную рубашку Хвана застёгнутой, легко высвобождаются из захвата узких петель, позволяя старшему скользнуть губами к обнажившейся груди. Минхо целует каждый оголённый участок, стараясь ни один не упустить; он мажет языком под ключицами, тянется влажным следом, идеально ровным, к соску, сильно вдавливая его в кожу, и вызывает у парня хриплый гортанный стон. Хёнджин ёрзая на чужом пиджаке, пытается подвинуться к краю стола ближе, чтобы упереться возбуждением в чужой пах, намекая на желание ускориться, но Минхо не позволяет, грубо сжимая худые бёдра, тем самым задерживая его на месте. Широкие ладони скользят к ширинке брюк, нарочито медленно расстёгивают ремень уверенными движениями пальцев, помогают пуговице вынырнуть из тугой петли, а после и собачке — съехать вниз по молнии. Минхо опускается на колени, и Хёнджин уверен, что, будь в этой комнате светлее, его взгляд абсолютно точно оказался бы во власти чужого густого. Его брюки соскальзывают с длинных ног вместе с бельём на пол, но Минхо не торопится подниматься — он лишь двигается ближе, чтобы коснуться языком влажной головки члена, а после провести им по всей длине, направляясь к паху. — Твою же… Хёнджин кусает кулак, не позволяя себе дать волю голосу. Он знает, что Минхо делает это специально: дразнит, чтобы парень сорвался и, плюнув на совесть, отдался чувствам полностью. И тот действительно предпринимает всевозможные попытки: кусается, мажет языком и еле касается губами возбуждённой плоти; медленно поднимается с колен, ведя кончиком носа по паху вверх, к пупку, где прижимается губами к бусине пирсинга. И какой только чёрт дёрнул Хёнджина сделать там прокол? — Прекрати сдерживаться, — строго звучит над Хёнджином, и он бы вот-вот упал на ставших вмиг ватными ногах, если бы не сидел прямо сейчас на столе. — Я приличный, — выдыхает Хёнджин и кусает нижнюю губу, замечая, что Минхо, дотянувшись до смазки, разогревает ту меж пальцев. Минхо хмыкает и, касаясь подушечкой пальца напряжённого входа, шепчет на самое ухо: — А я нет. Хёнджин давит очередной стон в изгибе чужой шеи, когда Минхо вводит в него первый палец, не чувствуя сопротивления стенок. — Кажется, кто-то справился и без меня? — усмехается Минхо, и Хёнджин благодарит всех богов за то, что в помещении темно и его вспыхнувшие алым цветом щёки никто не заметит. — Ладно. Посмотрим, какой ты приличный, Хёнджини. Он слышит, как звякнул чужой ремень и собачка скользнула по молнии вниз, физически ощущает шорох разрывающейся глянцевой упаковки и гулко сглатывает. Слова Минхо не сулят ничего хорошего, но Хёнджину ничего не остаётся, кроме как вцепиться в крепкие мужские плечи. Хёнджин сдерживается изо всех сил, глуша обещающий быть громким стон в изгибе чужой шеи, когда Минхо делает первый толчок. Он двигается дразняще медленно, размеренно, подтягивая парня за бёдра к себе ближе; входит полностью, звуча при этом до того пошло, что Хёнджину хочется проскулить. Минхо выучил его «от» и «до», знает каждую точку, на которую можно нажать, дотягивается до каждой ниточки, за которую можно дёрнуть. Он умело находит нужные углы, вливается в идеальный для них двоих темп, заставляет Хёнджина биться в дрожи и позволяет ему кусать себя до болючих отметин. Хёнджин старается не смотреть в сторону приоткрытой двери, чтобы глупая совесть не капала на мозг, но выходит это из рук вон плохо. Сквозь яркую щель видно, как посетители Лувра ходят по этажу мимо этого самого служебного помещения, не смотрят в их сторону, возможно даже не замечая, что здесь, за дверью, творится нечто интереснее картин. Хёнджин надеется, что те и не заметят, однако Минхо, будто подгадав момент, толкается так идеально, что у него не находится сил сдержать рвущийся наружу стон — тот разрывает хлипкую тишину в два счёта, отлетая от стен и прогоняя остатки хёнджиновой совести прочь. Он уверен, что именно сейчас кто-то из посетителей, услышав посторонний для музея звук, смотрит в сторону двери, ведущей в служебное помещение, и, гонимый любопытством, пытается заглянуть внутрь. Но это теперь совсем не волнует: Хван, прикрыв глаза, отдаётся Минхо без остатка, позволяя ему делать с собой всё, что тот пожелает. Минхо любит не только издеваться, но и контролировать — сжимая хёнджинов член у основания, он не позволяет тому кончить, заставляя Хвана слепнуть от искр, что стреляют из глаз. — Пожалуйста, — протяжно стонет Хёнджин, содрогаясь от накатывающего волной оргазма. — Минхо… Ли разжимает пальцы, доводя себя и Хёнджина последними толчками до конца.

* * *

Застёгивая рубашку, Хёнджин пытается отдышаться и понять всё то, что произошло прямо сейчас. Когда он летел в Париж, он даже представить себе не мог, что во время его пребывания здесь произойдёт что-то подобное. Его ещё никогда и никто не удивлял так, как делает это своими поступками Ли Минхо. — Вчера перед сном я задавался вопросом, как далеко ты можешь зайти в своём безумстве, — хрипит Хёнджин, обнаруживая, что всё-таки сорвал голос. К чему он так долго пытался сдерживать стоны? — Я ответил на твой вопрос? — Я в шоке. Смех Минхо приятно разливается по стенам комнаты, и Хёнджин сам не может сдержать нежную улыбку. — Тебе ведь нравится, — констатирует Минхо, оказываясь рядом. И с этим нельзя не согласиться. — Твои одногруппники тебя уже, наверное, потеряли. — Да, скорее всего. Давай сначала я выйду, а потом ты, — предлагает Хёнджин. — Или наоборот. Но расходиться вообще не хочется. Не то чтобы Хёнджину скучно в компании своих одногруппников, или он резко утратил интерес к Лувру. Просто после встреч с Минхо возвращаться в состояние, что было до, непростительно тяжело. Так и сейчас. Однако Ли аккуратно берёт за руку, переплетая их пальцы, и смеётся: — Идём уже. — Но ты же не хотел, чтобы мои одногруппники нас видели, — хмурясь, вспоминает Хёнджин. — Я позволил Лувру услышать, как мне с тобой хорошо, — искренне говорит Минхо, — неужели ты думаешь, что теперь мне есть дело до твоих одногруппников? Губы Хёнджина растягиваются в счастливой улыбке; он крепче сжимает широкую ладонь, чувствуя, как щёки предательски заливаются краской. Слабо толкнув дверь, Хван шагает в коридор. Глаза, привыкшие к темноте, тут же прячутся за зажмуренными веками, но даже так у него получается разглядеть обстановку, хоть и мельком. Около помещения, из которого они только что вышли, стоит крупный мужчина в костюме и ловким движением руки ловит ключ, который бросил ему Минхо. — Он всё это время стоял здесь? — интересуется Хёнджин, когда Минхо пристраивается к боку и обнимает за плечи одной рукой. — Да. Даже у безумных поступков должны быть рамки. Мало ли кто-нибудь очень любопытный решил бы к нам зайти, чтобы послушать мой личный музыкальный шедевр, — объясняет Ли, и Хёнджин фыркает: — Да уж. Ли Минхо умеет удивлять.