панацея.

— но я думал, что мы... — эксцессным эхом по черепной коробке. — значит, тебе показалось, кенни, — отчеканивает в голове с первым сентябрьским дождём, и кенни безумно хочет, чтобы это оказалось всего лишь сном. он делает первый вдох — самый громкий, переходящий в кашель и обжигающий все внутренности разом, выплёвывает кровь и скулит невыносимой болью. второй — на автомате, проходящий жгучим выбросом воздуха по глотке. на третьем с божьей помощью разлепляет глаза. воскрешение — дело непростое, но кенни привык. не привык он просыпаться в доме баттерса. — господи, блять, как же хреново, — маккормик хрипит и собирает все силы в кулак, чтобы перевернуться на бок. в нос ударяет запахом хлорки. — чай или кофе? — срань господня, я тебе кровью весь диван загадил!... — две ложки сахара? — голова сейчас как будто бы взорвется, чувак... — немудрено, пять часов назад она раскололась пополам. печенье будешь? — как?... — ртом, кенни, ртом. — нет, я... постой, твою мать, я сейчас сдохну, — фактически, уже, но у маккормика в голове это не имеет никакого смысла. кенни чувствует себя так, как будто его четыре раза закатали под асфальт и столько же оттянули обратно за волосы. под ногтями — кровь, под скальпом — роящиеся вопросы, под пальцами — какой-то мягкий плед. с трудом в ассоциативных пересечениях мыслей выкатывается сотканный клубок воспоминаний и обрывочных фраз. за это ему, по идее, должно стать стыдно, вот только кровь ещё начинает циркулировать по телу после смерти — покраснеть не получится физически. — лео, я... можно? — кенни приближается непозволительно близко. глаза в глаза, неровное дыхание у губ — фантасмагорические мгновения, невзвешанное решение перед необузданным и необдуманным. порыв. когда улицы укутываются в махровое одеяло тумана и сыпятся в вечернюю полутьму золотом с деревьев, их оставляют в классе вдвоём. дежурство — разовая акция на вынужденное "наедине", всего одна выжданная целыми годами попытка. маккормик честно думал, что облажаться не сможет в любом случае, но... это проблема. проблема на расхлёбанном маккормиковском гей-радаре, в радиусе двух метров. всё начинается на простом протирании пыли с подоконников: удаётся внезапно, сминает капот маккормиковской бандуры (ах, если бы накопить) об острый взгляд баттерса на его губы, и упоительно заставляет смотреть, как колесо комично катится в близлежащий арык. вот с этого всё и покатилось в пизду. пизда́, пять букв, ниже по списку: п — баттерс. и — ему. з — чертовски. д — нравится. а — спойлер: а хотелось бы наоборот. — нет! — обычно бархатный стотчевский голос сейчас чувствуется на языке сталью. оказывается, это был провальный план с самого начала. — но я думал, что мы... — значит, тебе показалось, кенни, — блестит весомой тяжестью в голубых глазах и проскальзывает испуганными искорками. — знаешь, — вырисовывается в мысленной сигаретной дымке такер. — я, честно, без понятия, что между вами происходит, но я уверен, что если ты будешь бездействовать — это всё непременно закончится, так и не начавшись. — тебе просто говорить, — кенни закрывает глаза и кусает губы. такеру всегда просто говорить. крэйг жалит словами и никогда не просит за это прощения. крэйг даже и близко не догадывается, что именно маккормик попытался сделать. срочно закидывайте маккормика помидорами и выгоняйте со сцены — сатира превратилась в мыльную оперу, а у актёра не хватило двух центов на нормальный сюжет. — ну спасибо, любовный советчик, — хочется съязвить в ответ, брызнуть в глаза ядом, закричать в лицо. всё не так просто. если бы было просто, кенни бы здесь не сидел. — завали, я, между прочим, помочь пытаюсь, — маккормик уверен, что такер борется с неопределимым желанием закатить глаза. мудак. — помог, — он тянет в несущественной дымке слова и сам удивляется, как легко ему это говорить. — не пизди. — серьёзно, завтра я... попробую. вот только завтра не наступает. как только крэйг скрывается за полутьмой поворота, маккормик решает резко поверить в себя. признаться. поговорить, блять, как нормальные люди. он отправляет стотчу смс, и, не дожидаясь ответа, бежит искать себе на задницу проблем. в этом его маккормиковская прелесть — даже когда перманентная ёбань сменяется настоящей бурей косячного говна, кенни винит во всём ретроградный меркурий и старается закопать себя на три метра глубже. границы едут, если за ними не следить. но это был провал. это был провал по всем ебанным фронтам. — как... каким образом я?... — как умер? ты упал с моего балкона и рассёк себе голову пополам о водосточную трубу, — баттерс говорит это таким тоном, будто зачитывает список покупок. господи иисусе. как же красиво баттерс выглядит в этом фартуке. — заварю тебе зелёный чай, — выдыхает он несущественно, словно пять часов назад не тащил труп с улицы к себе домой. стотч отлично умеет делать вид, что ничего не произошло. дежурная улыбка и приподнятые брови — господи, гляди, ему совсем плевать, издевайся сколько хочешь, потому что в ответ баттерс погладит тебя по головке и подсыпет в еду крысиный яд. баттерс — зеркало. он тщательно выбирает людей и делает так, чтобы они отражались красивыми. и в этом весь маккормиковский ужас. — который час? — реальность рябит и размывается, предательски косится в сторону и трещит по голове недавно затянувшейся кожей, когда кенни садится на диван. маккормик щурится от яркого света и закутывается в окровавленный махровый плед. дом стотчей как картинка из дорогой рекламы; вылизанный до идеала, чистый, пропахший стиральным порошком и бог знает ещё чем. а здесь — баттерс, такой живой, неидеальный, слепой на один глаз и тайком проносящий в ботинках затаённую обиду. — полчетвёртого, — выдыхает стотч так заботливо-сладко, что кенни хочется в нём раствориться, — утра. — нам в школу через пять часов, — зачем-то роняет маккормик и чуть ли не падает сам, пытаясь встать на трясущиеся ноги. баттерс, даже активно делающий вид, что ему всё до люстры, мелко порывается вскочить и помочь. — пожалуйста, не напоминай, — стонет стотч и садится обратно, беспокойно глядя на неловкие попытки кенни заново научиться ходить. диалог крепчает очень просто: несмотря на всё маневрирующее в воздухе около-напряжение, им всегда есть, о чём поговорить. будь то размножение кольчатых червей или полный анализ латентности картмана. — ты идёшь ведь завтра поздравлять твика? кажется, крэйг тебе тоже писал, — он спотыкается на втором же шаге и держится за диван, чтобы не грохнуться лбом о идеально чистый паркет. — иду, конечно, — стотч наклоняет голову. — он хорошо отыграл свою роль. "и ты свою отыгрываешь не менее изумительно" — язвенно-хамовито проносится в маккормиковской голове. — крэйг даже торт ему испёк, я честно не верю, что он занимается чем-то, кроме милования своей морской свинки и грёбанной астрономии. — о, астрономия... — ты видел, сколько нужно писать в домашке? препод просто моральный урод, убить его мало, — маккормик говорит так хрипло, будто сейчас снова свалится и сдохнет заново. — у нас в доме нет острых ножей, — стотч пожимает плечами и вздрагивает, когда кенни с грохотом валится на соседний стул, расплёскивая свой чай по идеально протёртой скатерти. и, судя по его взгляду, скорее всего, ножи всё-таки есть. — только не убивай меня, — кенни с трудом поднимает руку и вытирает заварку рукавом своей парки. — очень постараюсь, — вежливо улыбается стотч и стучит кончиками пальцев по столу. — ну, умереть от твоих рук звучит романтично, — ткань промокает насквозь. — не бойся, меня за это посадят. — мои идиоты ещё на свободе. один раз картман ёбнул меня на глазах офицера, и знаешь что? ему выписали штраф. — штраф? — в пять долларов. — боже мой, — мягко вздыхает стотч. и кенни знает эту интонацию. — я только что подал тебе идею, да? — вполне, — с выдрессированным спокойствием протягивает стотч и смотрит на него в упор. он ждёт. кенни плавится от этих голубых глаз. обычно баттерса по умолчанию считают слабым: может быть, из-за невозможности ответить на издевательства в младшей школе; может, на то работает его симпатичное лицо с аккуратными чертами; может, причиной является тихий голос и осторожность во всех аспектах. но всё это — срисованная обложка. образ, что тает в маккормиковских глазах, забывшийся в корысти или бескорыстно забытый. в леопольде есть что-то глубокое, тайное, несоизмеримо сильное. не в баттерсе, нет. в леопольде стотче. леопольд стотч искусно врёт, держит ровную осанку, когда его бьют кнутами по спине, наблюдает и анализирует. леопольд стотч умеет притворяться, прятаться, прятать и делать так, чтобы ему поверили. это — леопольд стотч. не баттерс. — я знаю, лео, господи, хватит на меня так смотреть, — маккормик несколько секунд трёт виски. леопольд молчит. — я сделал хуйню, хорошо? и я знаю, я не должен был пытаться тебя поцеловать, боже, я просто думал... думал, что нравлюсь тебе, — кенни сам поражается, как ему удаётся говорить столько под этим взглядом. стотч хотел, чтобы маккормик начал говорить об этом первым. хоть он и умело делал вид, что ничего не помнит, кенни знает: леопольд никогда ничего не забывает просто так. — ... да, я облажался, — отскакивает звонко в повисшей тишине. — ты мне нравишься, лео. я просто хотел... хотел попробовать... — так попробуй ещё раз. — что?... — что? солнце улыбается первыми розовыми лучами через жалюзи, прыгает отстветами по белой мебели и краснеет неожиданно тёплой для южно-парковской осени пятницей. а про себя кенни отмечает, что стоит умирать почаще, чтобы вот так пить с баттерсом зелёный чай в рассветах.