Чёрные тюльпаны
18 сентября 2022 г., 17:31
Взгляд Чеса был отрешённым, полным грусти. Глэм никогда не видел его таким.
— Чес… Прости. Я не хотел, чтобы всё так вышло, и не хотел нагружать тебя этим. Мне действительно жаль, — щёки Глэма снова стали влажными.
За месяц до этого
Чес, уставший после очередной репетиции, но с улыбкой, тащил Глэма за запястье. Ему не терпелось показать ему ещё одно место в этом городе. — Ну, Глэм, не слышу восторженных оваций и аплодисментов! Глэм скептически взглянул на постройку, устало выдыхая. — Было бы чему аплодировать. Зачем мы сюда пришли? — Да ладно тебе, ты даже не представляешь, какой там ахуительный закат, если забраться на крышу! Глэм вздохнул, закатив глаза. Судя по настроению Чеса, выбора у него не было. Он осторожно последовал за ним внутрь и взобрался на крышу, осматриваясь по сторонам. Взгляд остановился на Чесе, который уже смотрел вперёд. Глэм подошёл ближе к краю крыши, встал рядом с ним и как заворожённый смотрел на Чеса. — Ну как тебе, красиво ж, правда? — Чес резко повернул голову, и их взгляды на мгновение столкнулись. Глэм тут же сфокусировался на солнце, пытаясь игнорировать возникшее смущение. Это было странное чувство само по себе, а рядом с Чесом странность всегда выкручивалась на максимум. — Ничего особенного. Просто свет солнца проходит через более толстый слой атмосферы под… — Ясно, понятно, Марсианин. Можешь не продолжать. Разучился ты видеть истинное великолепие природы. Глэм досадно выдохнул. Закат был действительно красивым. Простояв там ещё пару минут, они начали спускаться. Чес обернулся, чтоб подать Глэму руку — лестница была довольно крутая. Но тот проигнорировал руку помощи, сосредоточившись на сохранении своего равновесия. — О, типичная блондинка, — Чес демонстративно закатил глаза. — Имей в виду, я помогать не стану, если ты сейчас свали… Чес даже не успел закончить предложение, как нога Глэма соскользнула, и он в момент оказался на полу. — Ёшкин-картошкин! Глэм, бля, ты в порядке? — обеспокоился Чес, быстро наклоняясь к нему. Ладонь Глэма пронзила острая боль. Стоило же упасть прямо на осколки, усыпанные по полу. Самый крупный из них полоснул руку. — Да, всё в порядке. — Глэм быстро поднялся, отряхиваясь, кровь уже выступила из раны. — Боже, чувак, мне иногда кажется, что если тебе вдруг оторвёт ногу, ты скажешь, что всё в порядке! — Не преувеличивай, Чес. Это всего лишь царапина. — Нефига себе просто царапина! Вот сейчас вернёмся и… — …и я обработаю рану. — Глэм перебил его, уже заранее зная, что тот скажет. — Да. Читаешь мысли.***
Иногда Чесу хотелось сделать хоть что-то, чтобы Глэм стал теплее к нему, не был таким отстранённым, смеялся над его шутками и т.д. Что ещё могло привлечь его внимание? Но он нашёл пока только один рабочий метод, благодаря которому получал всё внимание Глэма — алкоголь. В алкоголе вообще на данный момент были одни плюсы. Особенно если выпить столько, чтобы все мысли заткнулись, и оказаться в небытие. Часто в клубах, куда «Уроды» спускались после репетиций или концертов, была отличная возможность напиться и уйти куда угодно с какой-нибудь милой девчонкой. И этот раз после репетиции тоже не должен был быть исключением. Но Глэм выглядел уж слишком болезненно и вяло. Чес просто намеревался присмотреть за ним и убедиться, что он не свалится снова где-то по дороге до отеля.***
Глэм любил одиночество. Это было хорошим временем для развязывания нитей бесконечного клубка мыслей. И любил, когда мысли не приходилось развязывать, ведь Чес заглушал их своими разговорами. Он удивился, когда Чес сам, без уговоров, выразил желание пропустить афтерпати и пойти с ним. Но даже ответа не успел дать, как одна из девочек, Лиза, кажется, обняла Чеса сзади. Улыбка на лице Глэма лишь едва заметно дрогнула. — Это, Лиз, ты прости, но я сегодня, наверное, всё же не пойду, — Чесу почему-то до ужаса стало неловко перед Глэмом, и он осторожно убрал её руки с себя. Только приоткрыл губы, чтобы что-то добавить, но Глэм опередил. — Со мной всё хорошо, вы можете веселиться, ребята, — он перевёл взгляд на Чеса. — Но по минимуму спиртных напитков. Глэм почувствовал что-то странное в груди, рука слегка зачесалась. Он был уверен, что Чесу нравится Лиза, так зачем же ему отвлекать его от времени с ней? Скоро Глэм быстрым шагом вышел из клуба, не дождавшись, пока Чес скажет что-то ещё. Сейчас он хотел просто остаться одному в тишине. Чтобы понять, почему так тяжело в груди. Этот вечер Глэм не мог объяснить себе, что с ним происходит. Чувствовал себя как стакан, наполненный до краёв непонятной смесью эмоций. Он никогда не ощущал такой настолько сильной тоски, когда вспоминал о Чесе. Стоило в голове промелькнуть картинке, как Чес и Лиза сейчас смеются, наслаждаясь общением друг с другом, как в груди жгло и болело сильнее. И начался внезапный мокрый кашель. Он был достаточно долгим и сильным, что Глэму стало казаться, что сейчас он выкашляет лёгкие. Абсолютно без сил дошёл до сортира. В груди всё саднило, словно какой-то объект вот-вот выйдет наружу. Зажмурив глаза, он наконец сделал глубокий дрожащий вдох. Прищурившись, разглядел то, что лежало в небольшом количестве крови. Он нахмурился, не веря глазам, затем спешно смыл водой, приходя в себя. Ему определённо следует посетить психиатра. Кажется, галлюцинации вновь вернулись. Неужели он мог извергнуть из себя это? Лепесток чёрного тюльпана. Какая несуразица. Такое просто не могло быть правдой. И пусть, что Глэм видел. Не всегда стоит доверять своим глазам. Очевидно, это просто показалось. Утром Чес вернулся слегка пьяным. Выглядел хмуро и даже грустно. Но когда увидел Глэма, на его лице отразилось только ещё больше суровости. — Глэм, ты свои мешки видел? Глэм поднял взгляд, спешно убирая тетрадь для записей в тумбочку. Смотрел чуть растерянно. — Какие мешки? — В которые уже скоро можно будет картошку складывать! — Чес жестом указал на своё лицо. Глэм неосознанно отразил его движение, понимая, что речь шла о «мешках» под глазами. Чес вернулся слишком рано, и он не успел накраситься. — А, ты об этом. Но я всегда так выгляжу, — попытался уверить. — Ты выглядишь как цветок, который вырвали из земли, — Чес медленно, чуть шатаясь, подошёл ближе. И всё-таки ему стоило пойти с Глэмом вчера. Глэм никогда прямо не скажет, если что-то не так. Чес знал об этом. А что-то не так точно было. Чес протянул руки и осторожно провёл большими пальцами под веками Глэма. — Ну что, случилось? Ты такой измождённый, словно увядаешь… — он пытался взглянуть ему в глаза. — Ты заболел? Тебе плохо от чего-то? Голос Чеса и тепло его рук вызывали мурашки. Он стиснул челюсти, пытаясь сдержать внезапный приступ кашля. Почему снова это бесконечное чувство тоски? Нужно просто сосредоточиться на ответе: — Чес, я уже сказал тебе. Со мной всё в порядке, — произнёс он. Но слова едва успели слететь с губ, как он снова закашлялся, тяжело выдохнув. — Возможно, просто простуда. В любом случае, ничего серьёзного. Чес подозрительно прищурил глаза. Глэм всегда внимателен к своему здоровью, откуда в последнее время такая беспечность? — Ты непробиваемый. — Чес провёл рукой по волосам, отстранился. — Знаешь, давай уговор. Я обещаю, что попытаюсь пить ещё меньше. Но и ты мне пообещай кое-что. Глэм насторожился, склонив голову. — Сходи к врачу. Псих. атру. ологу. Или к кому там нужно. К обычному тоже можешь. Если со мной ты говорить не хочешь, может, хоть им. Обещаешь? Глэм тяжело сглотнул, рука снова стала чесаться, отвлекая от слов Чеса. — Я… Хорошо, обещаю. Глэм так никуда и не сходил. После того разговора с Чесом приступы стали беспокоить реже. И он не понимал, что мог бы сказать в клинике, даже если бы и решился туда пойти. Но, как специально, следующий вернулся именно в самый неподходящий момент. После одной из репетиций «Уроды» вновь спустились в клуб. Глэм сразу сел на край дивана, следя глазами за Чесом. Во взгляд вдруг бросаются знакомые черты лица Лизы, что танцует рядом с Чесом. Уж слишком близко к нему она стоит, а ладони опускаются на его плечи. Неприятно-знакомое чувство ножом кольнуло в районе груди. Но в этот раз к нему добавилось жжение. Зайдясь в приступе кашля, Глэм быстро вбежал в уборную. Согнувшись над раковиной, он мечтал лишь о том, чтобы эта раздирающая боль в горле закончилась. Спустя минуту из него вышел небольшой окровавленный бутон тюльпана. На этот раз Глэм точно убедился в реальности этого цветка: он долго смотрел на него, затем взял в руки, ощупывая. Затем скривился от ужаса и раскрошил, смывая ледяным потоком воды, сразу же брызгая на лицо отрезвляющей прохладой. Дверь приглушённо скрипнула: — Глэм, ты в порядке? А то тебя уже давно нет… — прозвучал хриплый голос. Глэм, судорожно вытерев остатки крови с губ, обернулся. — Да, — кратко ответил, но в голосе звучало раздражение. Ему не понравилось видеть Чеса с Лизой. — Ты чего пришёл? Мне казалось, ты занят. — С чего ты решил, что я занят? — Чес закрыл дверь, направляясь к Глэму. — Почему ты злишься? — Я не злюсь. Он не понял, что слова прозвучали резко. Почему-то на него нахлынуло недовольство, и он спешно направился к выходу, пытаясь обойти Чеса. — Ну не так быстро, чел, — Чес преградил путь. — Говори, чем я тебя обидел? Глэм замер. Лёгкое недовольство сменилось опустошением. Разве Чес его обидел? Он несколько секунд задумчиво молчал, потом тихо произнёс: — Извини, если ответил слишком грубо. Я просто немного устал сегодня. Мне лучше уйти. — Тогда я с тобой. Чес заметил, как состояние Глэма ухудшается: кожа стала ещё бледнее, он почти не ел, избегал общения, становился нервным и постоянно кашлял, отговариваясь, что это просто простуда. Но кашель с кровью не похож на просто простуду. Может, Глэм и умел хорошо скрывать детали, но Чес умел хорошо замечать некоторые из них.***
— Зомби, сколько можно там строчить, про выступление хоть помнишь? — с лёгкой грустью спросил Чес, глядя на Глэма, который, несмотря на «простуду», настоял на продолжении репетиций. И это была контрольная. — Помню. Я сейчас, можешь пока идти, — закончив запись в дневнике о последних событиях, Глэм снова почувствовал то неприятное жжение. На этот раз бутонов было гораздо больше, чем в прошлые разы. Он опустил взгляд на ладонь, затем запястье под напульсником зачесалось так сильно, что игнорировать было невозможно. Несмотря на то, что Глэм обрабатывал рану, полученную в том старом строении, почти каждые 2 дня, она всё равно не заживала. Осторожно сняв всё с рук, его спокойствие тут же развеялось: кожа разошлась, из раны проглядывали цветы. Глэм судорожно вырвал их и смыл в унитаз, не обращая внимания на боль, а затем снова замотал руку бинтом. После того как он откашливал бутоны, становилось чуть лучше, но сейчас, казалось, будто силы совсем исчезли. Усталость только возросла, окутывая судорогами тело. Совсем ничего не хотелось. С большим усилием он заставил себя улыбнуться, покинуть уборную и направиться к сцене. Концерт прошёл неплохо, по мнению Глэма. И отлично, по мнению Чеса. Он старался выложиться по полной, преодолевая боль в руке. С унынием наблюдал, как Чеса окружили фанаты, и поспешил вернуться в гримёрку. Боб и Лорди последовали за ним. — Слушай, Глэм, мы с Бобом видели тебя перед концертом, и… Ну, ты действительно кашлял цветами? — О чём вы? — Да ладно тебе, мы ж не слепые. А может, и слепые… — продолжил Боб. — Это может прозвучать как херня, но ты знаешь, что это означает? Глэм приподнял брови, ничего не понимая. Почему Боб и Лорди знали что-то, о чём он не имел ни малейшего представления? — Если кратко, существует болезнь, называется ханахаки. Она появляется только при определённом качестве. Есть одно «но»: она вымышленная. — Как это? Как я могу быть ею болен, если она «вымышленная»? — Ну, значит, не такая уж и вымышленная, раз у тебя она есть, — Лорди тяжело выдохнул. Спустя несколько секунд осознания, которые, по ощущениям, длились вечность, Глэм, наконец, спросил: — Вы уверены? Какое качество? Боб с Лорди переглянулись. Они беспокоились за друга и сами не совсем понимали, как лучше преподнести информацию. — Невзаимная любовь, типа. Болезнь проявляется, когда внутри тебя из-за этого начинают расти цветы. По крайней мере, так написано в книгах. Глэм, похоже, перестал слышать после слов «невзаимная любовь». Разве он кого-то любил? Он, кроме их группы, больше ни с кем и не общался. — Так и думал, что это всё-таки правда, — мягко усмехнулся Лорди, отрывая этим Глэма от раздумий. — Что правда? — Чувак, не глупи. Ты же на самом деле любишь Чеса. Это очевидно, — Боб неловко почесал затылок. Глэм стоял, молча смотря куда-то в пустоту. От нахлынувшего потока информации голова начала пульсировать. Он даже не стал ничего отрицать. Хотелось просто где-нибудь остаться одному. — Мне нужно идти. Передайте Чесу, что вернусь нескоро. И, пожалуйста, не нужно ни о чём ему рассказывать. Я сам разберусь. Боб и Лорди, переглянувшись снова, просто кивнули в ответ.***
Глэм отправился в местную библиотеку и весь оставшийся вечер провёл за изучением всех книг, в которых хоть как-то упоминалось «ханахаки». «Ханахаки — это вымышленное состояние, в котором человек страдает от неразделенной любви, проявляется в физической форме расцвета цветов в легких. У людей, страдающих ханахаки, возникают симптомы, такие как кашель, при котором вместо обычной мокроты начинается отхаркивание цветов…» — Глэм закрыл книгу, не желая читать дальше. Везде говорилось одно и то же: не взаимные чувства, смерть от удушья. Однако, более конкретной информации о том, как «заразиться» в реальности, он не нашёл. Голова невыносимо болела, когда он переосмыслял и осознавал свои собственные чувства. Как бы он ни старался подавить и отрицать, это чувство металось внутри него, словно птица в клетке. Признаться в этом было непросто даже самому себе. Боб и Лорди были правы — он уже давно любил Чеса. Эта нелепая «болезнь», синоним которой слово «невзаимная», лишь подтверждала, почему Глэм и пытался не думать о своих чувствах. Он даже не сомневался и не был удивлён факту невзаимности. Иначе и быть не могло. Навряд ли такого человека, как он, вообще возможно было любить в ответ. Чес был его первый и изначально единственный друг, Глэм пытался внушать себе, что ощущать то, что ощущает к другу — нормально. Пока не подумал, что к Лорди или Бобу, которых тоже называет друзьями — такое не испытывает. Глэм со вздохом снова открыл книгу. «Единственное, что может вылечить ханахаки — взаимные чувства…» Или избавление от собственных. Это уже звучало более обнадеживающе. Глэм знал, что ничто не длится вечно. Теперь, когда Глэм немного пришёл в себя, ему нужно было понять, как же так случилось, что у него «вымышленная болезнь». Он начал строить цепочку мыслей. Сколько у него уже такое состояние? Недели три, кажется? Недели три назад они с Чесом ходили к тому заброшенному зданию. Там он упал и поранился. И… всё сходится. Дело в том осколке. Глэм, противореча своей же логике, наплевав на поздний вечер и холод на улице, немедленно покинул библиотеку и направился к заброшенному зданию, которое могло пролить свет на всю эту тёмную головоломку. Он влез туда через окно, едва снова не упав. Вошёл в одно из помещений, залез в карман и вытащил спичечный коробок, вспомнив, как Чес говорил, что они никогда не понадобятся. Выходит, был не прав. Тусклый свет от спички позволил ему разглядеть пол, заваленный разбросанными бумагами. Собрав некоторые из наиболее сохранённых листов, он начал складывать смазанные буквы в слова и предложения. Эксперимент «№» 37: Ханахаки. Цель: воссоздать выдуманную болезнь, при которой заражённый кашляет цветами. Предполагается, потенциальный больной проживёт после инфицирования 31 день. Статус: не завершён Глэм пролистал ещё пару листов, дальше информации было немного. И она обрывалась. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять: его дни в буквальном смысле сочтены. Забавно, словно он товар с истекающим сроком годности. После этого Глэм аккуратно присел на пол. Спичка потухла. Он провёл так час-два. Все его принципы, взгляды на мир и на себя — перевернулись, исказились. Мысли начали течь по-другому. В груди снова ощущалось привычное давление, а рука вновь ужасно чесалась. Глэм стянул напульсник, снова вырывая проросшие тюльпаны. Отбросив листы в сторону, он согнулся пополам. Тело дрожало от сильнейшей боли, горло раздирало, а кашель всё не прекращался. Глэм не знал, сколько времени прошло, когда из него вышло несколько полноценных красивых бутонов окровавленных тюльпанов. До этого момента из него не выходило так много цветов. Это означало, что состояние осложнялось. После приступа он так устал, что измождённый мозг позволил ему погрузиться в сон. Глэм съехал прямо на пол. С трудом открыв глаза, Глэм не сразу понял, где находится. На улице уже давно стемнело, и мелкий дождь ссыпал каплями с серого неба. Мысль о том, что он оказался в незнакомом месте, не вызывала у него страха, как и перспектива добираться домой. Чес, наверное, волнуется. — Блять, Глэм, где ты был?! Четыре утра! — вскрикнул Чес, его голос дрожал от беспокойства. — Четыре? Много… — флегматично протянул Глэм, чувствуя, как капли уличной воды стекали с золотистых прядей волос. — Глэм, ещё раз, где ты был? Почему ты ушёл, ничего не сказав мне? Эти придурки, — Чес скосил взгляд, намекая на Боба и Лорди. — ничего внятного так и не сказали. Что с тобой? — Что со мной? — Чувство тревоги медленно, но верно начало охватывать его сознание. Как он мог уснуть в заброшенной больнице или психушке и даже дойти до дома без страха? Это совершенно не похоже на него. — Ну? Что, чёрт возьми, происходит? — Я… — в голове не укладывалось ни одно правдоподобное объяснение. Не говорить же, что он провел всё это время в заброшке, плача и извергая цветы? — Я не могу тебе сказать. — наконец выдавил он. — Почему не можешь? — Чес чувствовал себя немного напугано, хотя внешне пытался держаться стойко. Не дождавшись ответа, он начал подходить к Глэму, сначала аккуратно кладя руки на его плечи, а затем медленно прислоняя к стене. — Чес, что ты делаешь? — Глэм совершил слабую попытку вырваться, но энергии совсем не было. — Прости, я не хочу на тебя давить. Но и не отпущу, пока ты всё мне не расскажешь. Глэм замер, не находя слов. В груди нарастал кашель, и его трудно было сдерживать. Ситуация казалась безвыходной. — Я не могу сказать… сейчас... — жжение усиливалось. — Чес, пожалуйста, я обещаю, что всё расскажу, только не сейчас. — Обещаешь так же, как с больницей, в которую так и не сходил? — Чес наклонился ближе, его пальцы напряглись на плечах Глэма. — В этот раз действительно обещаю… — спустя несколько секунд Чес всё-таки ослабил хватку. Глэм сразу же ушёл, заперевшись в ванной. Откашлял ещё пару бутонов. Чес долго смотрел на закрытую дверь, думая о ране, что была на руке Глэма. Подозрения закрались к нему в голову. Нужно обязательно узнать, что это. Так прошло ещё 7 дней. Чес ждал, когда Глэм будет готов всё рассказать. «14 августа. Сегодня, видимо, день моей смерти. Ровно месяц прошёл с того момента, как начались приступы. В документах было сказано, что заражённый умрёт на 31-й день после инфекции. Если честно, я полагал, что у меня есть куда больше времени на избавление от чувств. Но кто знает, может, всё и к лучшему?» Сделав короткую запись в дневнике, Глэм быстро сунул его под подушку. Подумал, что позже уберёт, так как уже опаздывал на новую репетицию. Ребята, должно быть, уже ждали его. Войдя в помещение, все показались Глэму какими-то мрачными. Репетиция проходила вяло. Глэм настолько был погружён в свои мысли, что даже не заметил, как они играют их совместную с Чесом песню «Свет». Чес не отрывал взгляд от Глэма. Сердце забилось сильнее, когда он вспоминал о корнях цветов, видневшихся на ране Глэма. У него был просто миллион вопросов, которые он решил задать после этой репетиции. Но примерную суть Чес уже понимал. И если всё правда было так — Чес полнейший идиот. Пытался забыться в Лизе и других фанатках. Думал, что Глэму иногда было просто плевать на него. Вливал в себя алкоголь, лишь бы не думать о нём. А всего-то нужно было позволить себе любить. Во время репетиции Глэму снова стало плохо. Ничего не говоря, он выбежал. Прошло достаточно времени, но цветы всё ещё не выходили. Казалось, их скопилось слишком много. Кровь не переставала течь, в глазах темнело. Даже когда из него вышел первый тюльпан, легче не стало. Глэм вцепился свободной рукой в горло, сжимая так, что костяшки пальцев побелели, а на коже шеи образовались царапины. Он краем глаза видел, как этот чёрный кошмар вновь прорастал через его руку, обвивая запястье. «Наверное, глупая получится смерть», — подумал он. Сквозь темнеющее сознание прокрадывались мысли. Глэм вспомнил, что в тот раз забыл прикрыть руку. Чес явно видел это, но ничего не сказал. Значит, ему было противно. Это было грустно: Глэм мог бы уйти из жизни хорошим другом, а теперь уйдёт сумасшедшим. Не выдержав боли, он закрыл глаза и отключился от мира.***
Чес сразу же побежал за Глэмом, первым делом решив заглянуть в их номер, почему-то думая, что тот пойдёт туда. Но увидел лишь край тетради, торчащей из-под подушки. Он быстро пробежал глазами по последней записи. Теперь понял всё окончательно. Никогда ещё не бежал так быстро до уборной. Лишь бы Глэм был жив. Приподняв веки, Глэм несколько секунд смотрел в потолок. — Так выглядит смерть? — Перед собой он увидел обеспокоенные лица Боба и Лорди. — Мы тут, по-твоему, на смерть похожи? — наигранно возмутился Лорди, но было видно, как он обеспокоен. — Ты как? Глэм окончательно понял, что всё ещё жив. Но почему? Неужели перепутал день смерти? Игнорируя предыдущий вопрос, задал свой: — Где Чес? — Он пока вышел. Жесть, как ты его напугал, — тихо говорил Боб, почёсывая затылок. — И это, Глэм, мы ему всё рассказали, — сразу перешёл к сути Лорди. — Всё ему рассказали? — глупо переспросил он, как будто надеясь, что Лорди просто неудачно пошутил. — То есть, он всё знает? И про приступы, и про… — Да, Глэм. Ну, мы это, пойдём, пожалуй. Поправляйся. И поверь, всё будет хорошо. Жизнь — непредсказуемая вещь. Глэм ведь даже не видел его реакции. Чес злится? Расстроен? Надо было хотя бы спросить у ребят. Глэм чувствовал себя чуть лучше, но страх пробирался под кости, когда тень Чеса показалась в проёме двери. Глэм спешно встал с кровати и замер. Чес тоже замер, подав Глэму стакан с водой. Тот осушил его залпом, и повисло молчание. Взгляд Чеса был отрешённым, полным грусти. Глэм никогда не видел его таким. — Чес… Прости. Я не хотел, чтобы всё так вышло, и не хотел нагружать тебя этим. Мне действительно жаль, — щёки Глэма снова стали влажными. — Глэм, посмотри на меня. — Чес нежно приподнял бледное лицо, проводя по щекам большими пальцами, стирая слёзы. — Тебе сразу надо было рассказать. Ты даже представить не можешь, насколько я испугался. Ты самое дорогое, что у меня есть. Глэм почему-то боялся верить в искренность его слов. Хотя всё кричало об обратном. — Не надо жалости, я знаю, что ты это говоришь, просто чтобы… — но он так и не успел договорить, ощутив на губах обжигающее прикосновение и тепло. — Глэм, это ты прости, что никогда тебе этого не говорил. Я так тебя люблю. — Чес обнял Глэма так крепко, как будто последний раз, как будто теперь больше никогда не отпустит. — Я… тебя тоже, — едва сказав, Глэм опустился на пол, вновь задыхаясь от кашля. Неужели слишком поздно? И ему уже ничто не поможет? Чес тут же опустился вслед за ним, держа за руки. Он впервые видел приступ Глэма. — Всё будет хорошо, Глэм, всё будет хорошо, только держись, я рядом. Спустя мгновение из Глэма вышли остатки чёрных тюльпанов. Сгнивших, совсем уже не красивых. Им больше неоткуда черпать энергию. — Цветы завяли… — Глэм прижался к нему в ответ.
