Последнее желание

      Холод сковывает кости. Покрывает стужей. Он ничего не чувствует, но Ничего чувствует его. Он замирает, закрывает глаза. Чтоб открыть их от прикосновения.       Отель «Роял Эмпайр». Он перед Морфеем в конференц-зале. А Морфей видит панику и страх на его лице — даже Кошмар может бояться.       — Если полагаете, что я вернусь с вами в мир снов…       — Не вернешься. Я привел тебя в этот мир, чтобы служить человечеству, а не паразитировать на нем.       — Знаете, для чего я это делаю? Так я чувствую, каково быть человеком. А вам нет дела до человечества, вы печетесь лишь о себе. О своем царстве и своих правилах.       Сон что-то отвечает, пойманный Кошмар пропускает его треп мимо ушей. Вместо этого он делает шаг навстречу. Сон стоит, не шевелясь, не отводя глаз, невозмутимый, напряженный, готовый ко всему.       — Допустим, — Коринфянин выпаливает и щурится, хоть без очков комфортней, — допустим, я пойду на всю эту, — он взмахивает рукой, и в этом движении и грация, и расчетливая небрежность, — смерть добровольно, — от слова «добровольно» брови Морфея едва дергаются. Любит же тот казаться жертвой, невольно думается богу.       Кошмар мысли читать не умеет, но с тайным удовольствием отмечает этот проблеск эмоций и продолжает уверенней:       — Перед смертью не надышишься, но нажелаться можно. Последнее желание. Последний дар от бога. Как насчет него? Нет? Да?       Он откровенно храбреет (или наглеет), делает еще шаг.       — «Адьо-гудбай-ауфвидерзейн» я всегда успею, вам ли не знать (смешок), по крайней мере, сказать. Но неужели вы будете так жестоки, что убьете меня вот так, ни за что?       — Ни за что? — это Морфея уже откровенно забавляет, он даже расщедрился на подобие улыбки.       — Ну да, виноватый невиновный. Или невиновность виноватому, как-то так, я в философии не силен, — он лукавит, — вы ведь в этом спец. А я так, всего ли…       — Какое?       — О, таки?..       — Какое желание?       Легендарная многословность.       Коринфянин улыбается, встает почти впритык. Он немного выше своего господина, потому слегка наклоняется, понижает голос.       И мурлычет:       — Я вижу тебя, Сон. Всего. Целиком. До нутра. А ты читаешь нутро других. Так вот, прочти еще раз мое, освежи память. Ведь я желаю того же, чего и ты, но то, что ты, по непонятной мне причине, держишь на расстоянии. Если хочешь, я могу уточнить, — ухмылка его шире. — И нет, на сей раз это не глаза…       Твердость камня. Стеклянный песок — переливчатая пыльца. Обволакивающая       стена       тумана.       …Сплошная темнота, шум песка в ушах. Затем ветер, пронизывающий, до костей.       — Мистраль…, — слетает с языка.       — Хозяин?       Хозяин его обманул.       Он пытается осмотреться, но смысл? Все равно непроглядный мрак.       Ветер и песок треплют его, поглощают, затягивают. Одежда, что была на нем, в один момент исчезает, просачивается в бездну эпох, и он оказывается нагим — каким пришел, таким и покину, звучит в голове. Он насторожен. Он обострен. И он напуган и, скорее, не происходящим, а тем, что не понимает, что происходит.       Отвечает ему песок, и холод сковывает кости. Покрывает стужей. Он ничего не чувствует, но Ничего чувствует его.       Он замирает, закрывает глаза.       Чтоб открыть их от прикосновения к животу. Чужие пальцы, наоборот, на удивление теплые. По крайней мере, такими кажутся в окружающем холоде. Теплые (холодные) губы касаются шеи. Не целуют — лишь ведут по ней невинно, дразняще, чтоб в какой-то миг наконец прижаться, даже вжаться в кожу, словно это единственное, что еще удерживает Кошмар от предстоящего небытия.       Морфей вдавливает губы в его кожу, и вот теперь Коринфянин чувствует жизнь, или ее подобие, черт разберет.       Никакого обмана. Среди всей темной стужи, поблекшего тумана, колючей, леденящей, замораживающей мглы. Никакого обмана.       Вокруг темнота, он лежит на голом мраморе, — Прокрустово ложе, не иначе, — но тело его наливается жаром, и от такой внезапной волны сам Прокруст выгибается, приоткрыв рот и не сдерживая глухой стон. Будто тонущий (а, может, тонущий взаправду) он тянет руку, обхватывает Морфея за шею, но лишь сжимает грубый черный ворот — при всем своем желании временит коснуться кожи подле.       Сон хмыкает, в его интонации — подобие улыбки.       — Твое последнее желание. Не упускай, — напоминают ему шепотом, кусают ухо, мокро прихватывают мочку.       Хозяин — барин, думает Кошмар, хотя внутри и рад, и недоволен: рад разрешению, недоволен — помыкающим снисхождением, ведь плевать он хотел на разрешения. Только вот черный ворот дергает от себя, приказывая-заставляя-прося Сон если и быть облаченным, то только в воздух. Но Бог поступает, как сочтет и когда сочтет нужным, на то он и бог.        Жаром Морфей дышит на холеную кожу; сплошь мурашки, волнующий трепет. Его пальцы до сих пор кружат по животу, а сам он проходится влажным языком по шее вплоть до кадыка, чтобы слегка сжимать зубами, не вызвать — вырывать из глотки уже слышный хрип-вздох.       Коринфянин нетерпелив. Он откидывает полы черного пальто, упирает ладони Бесконечному в грудь, едва улавливая под пальцами жизнь. Дергает за кофту, раз-другой, а затем бросает попытки и обхватывает бога за поясницу, настойчиво прижимая к себе. Порывисто тянется к чужим губам, но те все «отнекиваются», играют с ним, ускользают во флере туманности и многообещающей улыбки.       — Раз это мое желание, должно быть так, как я хочу!       Кошмар ругается, но недовольство никак не отображается на его крепком, налитом желании.       — Именно этого ты и хочешь, — безапелляционно.       Да, Бесконечный смеется, и смех его, сначала как шелест песка, превращается в пустынные барханы, навеянны самумом.       Коринфянин признает свое поражение, в который раз за сегодня, — за свой последний день, поправляет себя, — но не признает отказа в поцелуе и снова рвется к чужим губам. А вдруг? Но его хватают за шею, уверенно, крепко, беспрекословно, сдавливают горло, и не сказать, что он стеснен. Теперь смеется он и, в отличии от своего хозяина, хрипло, рывками, как разъяренный зверь, пока не звучит довольное мычание — Сон, очертив языком ключицу, ведет им ниже, расставляя по мокрому следу мелкие, колкие засосы, и властно сжимает его стояк.       — Я чересчур самоуверен, — выдает Коринфянин, в третий раз пытаясь сорвать поощрение с губ напротив, и снова оказываясь в дураках.       — Это не повод для гордости.       — Что поделать? Я жалкий раб своих амбиций.       — Ты мой раб, — выпаливает Сон. Чересчур быстро, не подумав. И тут же корит себя, ведь сказать он хотел совсем не это.       — О да, ты так меня вскармливал, подпитывал, — Кошмар уязвлен, хоть виду не подает. Хватка на шее глотает слова, но, откинув голову и глядя на Морфея свысока, он шипит-плюет: — Ни разу я не пожалел о снах тех, кого посетил. И о тех, кого посетил. Будь моя воля…       Горло сжимают, и он вынужден умолкнуть.       Несомненно, Онейрос видит его нетерпение. Не скрыть, что Коринфянин сам хочет властвовать и как можно скорее, вот и плещет желчью. Этому Кошмару всего было мало, он хотел и требовал большего, и большее, фактически, всегда получал. Ну, когда от рук отбился и ушел «в большой мир». Но Сон видит и обиду. Он полагал, Коринфянин знает о том, что дорог ему, ведь не раз он выражал свое восхищение им, неизменную, пусть не кричащую, симпатию, благоволение, приверженность, неразрывность… Забавно, столько еще слов он мог подобрать, — он еще столько мог подобрать слов, но на ум неизменно шло одно.       Что ж, сказанного не вернешь, и Морфей хочет хотя бы загладить свою вину.       Он ставит свою метку на его шее, прямо на бьющейся жилке, пальцы ласкают бедро и зубы испытующе прихватывают кожу.       От такого коктейля Кошмар уже не может выдавить звука. Волна похоти, всепозволяющего запрета и бунтующего смирения захлестывает, и он вновь закрывает глаза. В тот самый миг Морфей из-под ресниц любуется своим творением — его целостностью, совершенством. Такая красота опасна. Такое очарование не внушает невинность, но чем-то он похож на…       — Я похож на Люцифера?       Словно считывают. В вопросе — игривая дерзость, приправленная чистым лукавством.       Сон снова чувствует себя неловко, ведь не привык распространяться на такие темы, но отвечает, меж тем, предельно честно, ведь до того уже оплошал.       — О нет, ты совсем не Люцифер. Ты лучше.       И ты спокойно меня убьешь, думает Коринфянин, и язвит:       — Точно, вы больше по заблудшим Кошмарам, господин.       И рвется встать, сбросить с себя Бесконечного, но его толкают в грудь, а спину вновь кусает мрамор.       — Поверженный и на коленях. Ну да, «не Люцифер».       — Нет, — Сон запускает пятерню в его волосы и зачесывает их назад, тянет, — хотя бы потому, что не на коленях.       — Всего-то? А, я думал, это все очки. Согласен, без них я симпа…       — Потому что я сам создал тебя таким, — его вынуждают это произнести: — Потому, что ты мое творение, — и затыкают поцелуем.       Коринфянин отвечает немедля, проваливается в эту бездну, летит, очертя голову, затягивается похлеще, чем в охоту за глазами, пока затягивается петля на его шее.       Кровь — стучит в ушах, и поцелуй — тягучий, чувственный, глубокий — темные воды, глубинный — начало времен. Божественный дар своему «рабу».       На секунду вновь мелькает горечь, и Коринфянин разрывает поцелуй, отворачивает лицо, хмурится и стискивает зубы, вдруг предпочитая правда задохнуться — назло Сну, умереть от своей руки, не от божьего провидения. Но его притягивают обратно, и он с лихвой восполняет упущенные секунды, вкладывает в движения губ все свои потребности? эмоции? Чувства? Что бы там ни было, «желание» и «преданность» вовсе его не стыдило — он тянулся к своему создателю песьей любовью, даже (особенно) в моменты неприятия, и роль питомца… Уж его очки не розовые, хоть покрыты налетом надежды.       В поцелуе Онейрос вязко спускается на подбородок, кусает, снова впивается в его рот, требуя беспрекословного подчинения, но Кошмар не согласен. Уже просто потехи ради он впивает ногти в поясницу бога и сжимает тонкую, но крепкую талию, как-то запоздало улавливая Морфееву наготу.       «Да неужели?»       Чтоб убедиться, он распахивает глаза и приходит в невольное смятение: и правда — холодное, мраморное божество. Лунная кожа идеально бела, мускулы на подтянутом теле, всё — суть сила и томная грациозность.       «Какого черта ты не подо мной?!»       — Раз это мое желание, я… — заезженная пластинка, и его хрип виснет в воздухе, а он шире распахивает черные пустоты глаз.       В него вонзаются неожиданно и безнадежно грубо. Без подготовки. И берут так же резко, с места в карьер.       — Хоть бы пикнул… — выдавливает Коринфянин сердитый намек.       Но отвечают ему сжатием горла и шершавым смешком.       От урезки кислорода он краснеет, но хоть забывает о боли, рычит, хрипит, мечется. Жаждет оказаться на месте Сна, и страшится развязки, во всех смыслах.       Как-то по наитию ноги Коринфянина обхватывают сильные бедра, пальцы цепляются в руку на шее, а сам он до чертиков беспутно выгибается навстречу. Подставляет грудь сильнее, когда обветренные губы смыкаются на сосках, обдавая каждый обжигающим холодком. За посасывающими поцелуями — вязко-острый укус.       Нега. Мурашки по коже. Темные дюны.       Дыхание на губы. Его обнимают, заполняют, захватывают.       Знойный сон. Черная песчаная колыбель.       Не толчки — тяжелые резко-плавные рывки, а движения — жесткая воля. Так плеть заносят медленно, расчетливо, чтоб в какой-то момент она рассекла со свистом воздух и обрушилась на трепещущую плоть.       От подобной мысли Коринфянин вздрагивает и заводится сильнее, ртом хватает воздух, как выброшенная на берег рыба. Он стонет хрипло, превозмогая все больше сдавливающую хватку, и не думает замолкать. Я тебе ни какая-нибудь там шлюха, хочется заявить, еще гордо так и без фарса, но все выдает его с поличным: налитая плоть трется о мощный торс, пунцовая головка пачкает смазкой бледную кожу его бога, а бедра машинально-инстинктивно дергаются в такт, подначивая на темп быстрее. Ирония (но все же без фарса).       Тогда Коринфянин полностью расслабляется и закидывает руки себе за голову — ублажай, позволяю, и язык Морфея чертит узорами, выводит мокрые дорожки. Неторопливые красноватые отметины клеймят его то тут, то там — собственность демиурга, не смей. Продолжая держать Кошмар за шею, что пса в узде, Сон нависает над ним во всей грациозно-томной красе, и пес восхищается его телом, его лицом, в особенности, лицом — сейчас не отрешенным, не сосредоточенным, скорее, поглощенным собственным творением и бурлящей энтропией.       Их взгляды встречаются. Морфей, едва улыбнувшись, ослабляет хватку, гладит пальцами пережатую кожу шеи, и Кошмар успокаивается, почти, нет, даже полностью ему… верит. Потому ластится руке, в ужасе для себя преданно, со всем рвением. И с лукавой ухмылкой: когда Сон склоняется снова и неспешно смакует его губы, Кошмар скользит ладонями по крепкой спине, шустро спускается на ягодицы, сжимает их, чтоб тут же раздвинуть и бесцеремонно ввести палец.       Бесконечный дергается и шипит негодующе, Коринфянин дергается и победно ухмыляется.       Ведет пальцем дальше, добавляет второй, ласкает массажем. Ухмыляется сильнее, видя, как Сон прогибается и разом вжимается в него плотнее, от чего сам Кошмар едва сдерживает шлюший стон.       «Люди чувствуют, а ты?» — звучит в голове с каплями яда.       Повелитель снов прерывисто дышит, едва приоткрыв рот, опять выгибается-подчиняется, но и в этом царственно. Сдержан, как и всегда, холодно-неприступен, как и всегда, с отдачей, как никогда.       Коринфянин вводит пальцы до конца, под ними — жаркий бархат. Двигает быстрее, снова наперекор. Вырывает из божественной груди утробный стон. Сведенные брови, топленая сосредоточенность — тот поддается пальцам, сглатывает тихо, но Кошмар улавливает, как дернулся его кадык.       — Этого… — Коринфянин тянется к его уху, — этого я тоже желал, — сумбурно шипит-выдыхает. Безрезультатно облизывает пересохшие губы таким же пересохшим, шершавым языком: — Не ври, что не знал. Ты и так заврался, ты…       Его член болезненно сжимают. С неприкрытым остервенением. И вряд ли за фамильярность. Гнев, расслабленность, удовольствие и возмущение — эмоции на лице Морфея молниеносны. Коринфянин наслаждается зрелищем, он очарован и впитывает это в себя. Рядом с ним он ощущает свою целостность. Такая привязанность, подкрепленная желанием обладать — сродни сумасбродству. От такой привязанности сходят с ума.       Витая в облаках он проворонил, как оказался на животе, с прижатой к мрамору щекой, с цепкими пальцами в светлых волосах. Размашистые, грубые движения заставляют прогнуть поясницу почти дугой, и от дичайшей смеси всего, что извне и вовне, он смеется, смеется и смеется, заливаясь лающим хриплым хохотом.       — Ты властвуешь надо мной, — рычит и вскрикивает — укус в загривок незамедлителен.       И смеется сильней. Ибо знает, что Сон на такое падок: скажи ему что о власти, потешь самолюбие — и броня надломится.       Потому заводит руку назад, хватко опускает ее на литое бедро, сжимает и загнанно скулит:       — Хозяин, повелитель, прошу, господин… — и шипит не без ехидства и доли правды: — Еще немного — и ты бы кончил от моего пальца в своей заднице, а если б я ещё язы…       Встряска и пощечина. Рык возмущения — и песок до крови царапает кожу, она саднит, но тут же затягивается, ведь портить свое творение богу не хочется.       Усилившиеся рывки, пошлые шлепки-удары о свою задницу — все будто в наказание, и будь он проклят, если не доволен до умопомрачения, ведь вскоре оно и приходит, когда вовсю таранят. Волосы сжимают прямо у корней, тянут за них отчаянно, заставляя вскинуть голову, выгнуть спину, почти до боли. И так же резко темп… сводится почти на нет.       Коринфянин не в состоянии возражать, но в каждом движении читается внезапная ласка, мягкость, и они усмиряют.       Толчки — ленивые волны, пустыня обволакивает жилы.       Податливость.       Принятие.       Чувственная нежность бьет ощутимее бесовской грубости, вязкие поцелуи, осторожные, уступчивые, покрывают спину, плечи, шею. Его волосы отпускают, и пальцы, на сей раз действительно теплые, даже обжигающие, нежно ведут по линии челюсти, касаются щеки, поворачивая лицо к себе, а губы, шершаво-чувственные, приглушают все страхи.       Он чувствует его вкус, чувствует его запах, он дышит зноем песка и холодом тумана, утробной, всесторонней первобытностью, сладковато-терпким послевкусием. Мыслями он давно улетел, захлестнулся-захлебнулся в этом предельно нежном, долгом, как вечность, поцелуе; яхонтова ночь держит его в объятьях. В глазах темнеет, ему не хватает воздуха, но он не смеет отказаться от этой последней щедрой милостыни, в кои-то веки ощущая к себе неподдельную нежность, одобрение, любовь. На алтаре пред своим богом он с готовностью жертвует то, что может отдать, и то, что как думает, у него все же есть.       Все, все, забирай все, крутится мантрой, и в нетерпении разрядки он бездумно ведет по своей груди, щипает соски и елозит уже болезненно ноющим членом по холодному мрамору, пачкая собой.       Тихий стон в его шею, новое предельно осторожное прикосновение — прощальный акт милосердия; Морфей хочет продлить этот миг, но чувствует себя вынужденным Фаустом: «Остановись, мгновение!», песок истек. Он заключает свой Кошмар в объятья, гладит любовно, ласкает успокаивающе, и в какой-то момент Коринфянин не выдерживает и таки пятнает черный мрамор. Чтоб спустя секунду возблагодарить своего бога стоном от жаркой влаги в себе.       После, он лежит, не шевелясь, лежит так, кажется, уже битый час. Бесцельно, отрешенно, переводя дыхание, и, все же, едва дыша. Пока Морфей аккуратно не переворачивает его на спину, бережно не касается лица, ладони прижав к щекам.       — Пора.       — И шанса не дашь?       Онейрос мотает головой. Он и не сомневался, что Кошмар пойдет на попятную.       — Я давал, и не один. И ты знаешь себя, — серые глаза холодны, но смотрят с отеческой заботой и благоговением творца — идеальная любовь во всей красе.       Коринфянин на миг позволяет себе нежную улыбку, а после кривится и ухмыляется — жесткий оскал. Его возвращают в реальность, и само это стирает недавний экстаз и тайные откровения.       Он стоит перед Морфеем в конференц-зале отеля «Роял Эмпайр».       Он помнит про уговор. Да, он обещал. Но да, он знает себя. Он помнит свой план — рядом трибуна, ею можно сбить с ног. План хилый, но хоть такой. Он уже дергается с места, однако Сон опережает и поднимает руку.       Попытки шевельнуться тщетны.       Сон что-то говорит, но долетают отголоски.       — …виноват не ты, а я. Я возлагал на тебя столько надежд. Но произошел сбой.       Ты сам сплошной сбой, хочется ему выплюнуть, но вместо этого он шипит:       — Я жалею лишь о том, что не увижу, как Роуз Уокер поступит с вами так же.       Морфей лишь смотрит.       Сначала песок.       Потом пламя.       Затем холод сковывает кости. Покрывает стужей. Он ничего не чувствует, но Ничего чувствует его. Он замирает, не закрывает глаз. Так вот оно какое — Небытие, успевает он подумать, так вот оно, какое…