Про осень и открытые форточки

Осень — пора, когда хочется замотать себя в тёплый плед, упасть гусеницей на диван и не двигаться, пожалуй, до весны. Нет, вылезти на новогодние праздники, чтобы десять дней не снимать свитер с оленями и бухать, бухать, бухать, а потом снова лечь в кокон. Осень не веет чем-то новым. Осень напоминает, что всему приходит конец. Конец наступает тёплому лету и позитивному восприятию мира. Дни становятся короче, а улицы тонут в серости и безнадёжности бытия. Люди влезают в старые куртки, купленные в том году, а может и ещё раньше, когда никто не знал слова «депрессия». А откуда, скажите на милость, взять деньги каждый год покупать новую? А студентам? Вова — студент. У него впереди финальный год. Последний забег. Прыжок с парашютом без парашюта. Называйте как угодно, но ему выть хочется от одной мысли о долгах, висящих на нём с прошлого года, и сессии. Сессия. Страшное слово. Им пугают первокурсников. Бухаров давно к этим ребятам не относится, но боится не меньше. Ещё у Вовы есть сосед, что любит открывать окна, хотя в общаге холод собачий, кошачий, медвежий и пусть у них всех всё всегда болит, чёрт бы побрал эти заморозки. Несмотря на то, что он Эла любит, форточку демонстративно захлопывает. Эльдару Гусейнову, любимому соседу, несложно встать и открыть её заново. Эльдар. Элыч, ну почему такой красивый? И вредный. Вова пускает слюни на него с первого курса. Но тот абсолютный кремень. Никто не видел строгого старосту в отношениях ни с каким полом. Разве что с плиткой в коридоре общежития после празднования окончания сессии. Это было один раз, и они об этом не говорят. Эл пишет шутки, ведёт организаторскую деятельность, и Бухарова втягивает. Уставший, помятый, побитый осенью и жестоким миром, тот с радостью бежит помогать. Честно, Вова без него здесь загнулся бы нахрен. Гусейнов везде: во всех разговорах и происшествиях, в холодной комнатушке с деревянными кроватями напротив, у всех в институте на языке, а самое главное, что у Вовы в голове. Засел и не вылезает. Хочется биться о стену, чтобы вытрясти голубые глаза, широкую улыбку, длинные ноги, торчащие из-под одеяла в любую температуру, и дурацкие поначалу усики, которые потом превратились в мужественную щетину. Бухарову только и оставалось томно вздыхать, запираясь в ванной и воссоздавая перед глазами картинки. Однажды он чуть не признался, но вовремя одумался, решив, что это не рационально, ведь гомофобия — дело серьёзное, похуже скучной до жути невзаимности. Но Эл не гомофоб, а Вова до жути скучно струсил. На новогодние праздники Бухаров уехал. Все отмучились, вылезли из коконов и разъехались, а когда вернулись, Эльдар сказал ему, что скучал. Вова ответил: «Я тоже». Они пили какао, прижавшись спинами к батарее и словно невзначай взявшись за руки. Вова настоял на том, чтобы залезть под один общий плед. Эл позже настоял на поцелуе. А он что? Его шантажировали! Да, между прочим, знали ли вы, какой умоляющий взгляд может сделать Гусейнов с помощью своих голубых глаз… Осень, конечно, так себе, но если следующую Вова проведёт в компании давно любимого им человека, то можно и окна открыть и все двери, устроить сквозняк в их скромной однушке.