О праздниках, лисах и путанице

— Нет, ты подумай, — Феанаро отодвинул от стены одно из лёгких кресел и пододвинул к летнему же столику. Кивнул — садись, мол. Сам уселся на второе кресло. — Кано-то каков! Придёт он утром, видите ли. Радуйся, что у тебя пока всего один. — О, и я приходил утром, — вспомнил с улыбкой Арафинвэ. — Ночь — самое славное время. Для прогулок, для того, чтобы лежать в траве, одному или нет... Он вздохнул, радуясь приятным воспоминаниям. Он мог бы и припомнить Феанаро, что тот не только приходил утром — тот пришел как-то с женой, о которой никто ничего не знал, и ему ли упрекать сына, но Феанаро не любит эту шутку. — Я скажу тебе, Феанаро, — поделился он вместо этого, понизив голос до шепота, — что мне кажется, "всего один" скоро перестанет быть правдой. — Эарвен кого-то ждёт? — Нет, — сказал и легко рассмеялся, когда Феанаро изобразил вежливое удивление. Нет, сомнение. — Не смотри так, это сложно так объяснить. Пока нет, но я ощущаю, как бы это сказать… Близкое счастливое мгновение. — За двоих, Арафинвэ? Арафинвэ только отмахнулся. — Быть может, — предположил, — мое второе дитя не воспылает любовью к наукам, которые кого угодно способны свести с ума, и я смогу понять, о чем ты ведешь речь, когда ругаешься на Кано. — Что-то тебя они с ума пока не сводят, — отозвался, — пьёшь и хорошеешь. Это тебе не Ноло, он-то, кажется, весь день пытался понять, почему буянил сперва мой сын, а потом и вовсе твой. И, получается, в обоих случаях... — О, они прекрасно буянили, — покивал Арафинвэ, — Ноло утверждал, что мне стоит быть с Финдэ строже, если я не хочу все совсем уж запустить. "Сначала он пьет вино залпом, а что же он сделает дальше, Арафинвэ, ты подумал?" От вкрадчивого шипения Ноло у него получилась только тень, ну да он и не намеревался всерьез передразнивать. Эти шутки, даже не шутки еще, наводили мосты, и большего от них не требовалось. — Ты будешь злиться, Феанаро, но пока, мне кажется, самое страшное, что может произойти — это что тебе достанется светловолосое дитя, а мне рыжее. Ирмо учит Финдэ не самым привычным для нас вещам, но мне сложно представить, чтобы он дал ему в руки что-то по-настоящему опасное, если только он не безумен. — А душе в чужом теле хорошо и радостно, так? И ни капли она не портится, не прирастает к нему, не страдает, не путает себя. У нас же есть столько исследований, столько опыта, мы все знаем, как это просто и безопасно, дети на празднике — и те могут, проще, чем на орле кататься, верно? Феанаро осекся, поняв, что возвысил голос чрезмерно, и отхлебнул прямо из графина с лимонной водой, который кто-то — Нерданель, видимо — выставил сюда же на стол. Из окна наверху донеслось: "Он первый начал!" — и так же быстро смолкло, заглушенное голосом Майтимо. Будто-бы-Майтимо. — Мне плевать, как он выглядит. Пусть хоть в Индис превращается. Арафинвэ поглядел на кувшин и заранее приготовился, если придется, слизывать капельки лимонада с пальцев. Ужасная привычка, которую не продемонстрируешь никому, кроме жены и разгневанного брата. Она простит, он и не заметит. — Сердце говорит мне, — сказал задумчиво, — что беды не случилось и не случится. Но сердечное чутье — совершенно не та субстанция, которую можно исследовать, померить и уложить в числа и правила, знаю, Феанаро. Я вот что думаю — прогуляемся к Ирмо? Время позднее, но ему-то дела нет. — Нет. Я обещал Майтимо не устраивать ссору, а что ещё тут можно сделать, я, боюсь, не знаю, — он зачем-то провёл пальцем по кромке стакана, как будто проверяя остроту, которой и быть не могло. Кувшин остался цел, и это внушало доверие к скорейшему будущему. Пожалуй, если бы Арафинвэ опасался чего-то так же яростно, как сейчас боится за сына Феанаро, и он бы учинил ссору. И ссора — недостаточное слово. Ноло начал бы сейчас увещевать: Феанаро, но как ты собираешься справиться с этой бедой, если не можешь сделать самое очевидное? Арафинвэ наклонился, сидя в кресле, и просто предложил: — Я мог бы поссориться за тебя, но так, что это не войдет в историю и не огорчит Майтимо. — Ты? — Феанаро покачал головой, поправил на столе стаканы, чтоб те сложились вместе с кувшином в идеальную композицию. — Никак не могу понять. Именно этот праздник, именно этот день. Что, свой бокал нельзя было залпом выпить? Что ему не так? Первенец, гордость, старший сын любимый — нет, пошлю-ка я свою фэа... да куда угодно, тут неважно, в кого, тут важен риск. Феанаро говорил про сына так, что горячая, болезненная любовь слышалась в каждом слове. У любви были иголки, и кололи они всех, и его самого, и прочих, словно в этих иглах самый сок нежности и содержался. Арафинвэ слушал не умом — сердцем, и сердце не знало, что бывает так, и удивлялось. Феанаро с ним не особенно откровенничал в былые годы, да и он сам не сразу научился выслушивать так, как нужно. — Ты думаешь, сердце беды — риск? — ответил он вопросом на вопрос и покачал головой. — Был бы я юн — я бы тоже мог сделать это из веселья и любопытства. Побыть в ком-то другом, делать то, что обычно не делаешь... Побыть какой-нибудь девой, или кем-нибудь донельзя серьезным. Но Майтимо похож на тебя, не на меня, и побыть немного не самим собой его вряд ли сподвигло праздное любопытство. Он не признался тебе, он тебя любит, так от чего же он тебя... Знаешь, мне вдруг вспомнилась глупость: когда Финдарато был маленьким, он бесконечно играл во всяких зверей. То он птица, то он лиса, то он полевая мышь, и он как-то играл в лисицу несколько дней и вдруг спросил: папа, а что ты скажешь, если мне понравится быть лисой больше, чем эльда, ты будешь еще меня любить? Мы с Эарвен до слез смеялись. С лисой, правда, скоро было покончено, и настали дни волка... — Курво играет в великий поход, — мрачно поделился Феанаро, — а Майтимо играл в валар… Кажется. Уже не помню. Сердце не в риске. Сердце, брат, в том, что мой сын на него пошёл и хочет что-то мне сказать, а я не знаю, что. Это “брат” вырвалось так просто, будто не Феанаро отрицал эту их связь с первого дня существования Ноло. Арафинвэ не стал никак откликаться. Может, Феанаро сам сейчас осечется, поправится. Но тот если что и заметил, то не подал виду. — Так что ты там пытался рассказать про лис? — Лисы? — улыбнулся Арафинвэ. — Ах, лисы. Я сказал же, мы с Эарвен смеялись от души, нам-то казалось, это хорошая шутка, какой у нас талантливый сын, насмешил родителей так, что остановиться не могут... А он тогда взял и впервые на нас накричал! Ты представляешь? Наш тихий, добрый Финдарато кричал, что ничего тут смешного, и чтобы мы немедленно прекратили. Я и подумать не мог, что он серьезно. Как будто у него был хоть один повод выдумать эту ерунду! Он вспоминал — и смех и нежность просыпались вместе, рука об руку. Сердитое, уже с дорожками слез лицо сына, как он стукнул по столику, на котором лежало шитье Эарвен, и как его крик достиг не только их ушей, но и душ, и больше они не смеялись над этими лисами — тогда, в тот вечер. Арафинвэ встал, чтобы налить лимонад в стакан, стакан протянул Феанаро. — И что ты хочешь мне этим сказать? — Феанаро покосился на стакан и на Арафинвэ, опять на Арафинвэ и на стакан. Окно на верхнем этаже вдруг распахнулось настежь, и сразу же за этим раздался голос Майтимо, в котором отчетливо слышались интонации Финдарато — как будто тот всё собирался рассмеяться и знал, что нельзя: — Нет, Тьелко, ты говорил о втором этаже, а здесь уже четвёртый! Кроме того, кто же лазает из окон ночью, когда никто не видит? Нужно, чтобы все видели, и верёвку ещё обвязать, я покажу потом! Нет, поверь мне, твой отец... то есть, наш отец не обрадуется, если ты сейчас спустишься к нему! — Отец говорит с дядей Арафинвэ, — вмешался голос Финдарато. Ах, Майтимо, да голосом Финдарато в твоем исполнении можно лед колоть. — Ваш отец, я имею в виду. Вряд ли нам стоит портить их беседу твоим спуском. Феанаро поднял голову. — Никаких спусков, — произнес достаточно громко, чтобы там услышали. — Ночью те, кто днём хочет ещё на что-то для себя рассчитывать, должны спать. — Я и пытаюсь спать! — выкрикнул Курво. — А они все... И Майтимо дурак! — Не обзывай брата! — Да он сам... Что там "он сам", осталось невыясненным, поскольку в этот момент кто-то пискнул, кто-то вскрикнул и окно всё-таки захлопнулось. — Брат, — позвал Арафинвэ тихо. — Мне пришло в голову: играть в лис и волков ведь очень интересно, даже если ты вырос, и в них давным-давно играют твои дети. Если бы я сейчас был лисой... Моим, то есть, сыном, мне было бы весело и досадно: такие славные дети и такие невыносимые, и ни единого секрета не знаю, как с ними справиться! А если бы я был другой лисой, и имя мое было бы на "Ф", и в руках у меня был бы лимонад, я бы уже взял и выгнал того, кто болтает про лис, как дурак. — Если бы я был лисой на "А", — Феанаро прикрыл глаза и потирал виски, и голос его был глухим и гулким; на этот раз он точно расслышал запретное слово, — я бы подумал и, возможно, понял бы, что, произнося слово "брат", я тем самым сообщаю другой лисе, что свою собственную мать та ни во что не ставит. И что это ни капли не поможет приблизиться к разгадке, которой может и не быть. Не все, что посылают валар, имеет смысл. В смерти, поверь мне, никакого смысла нет. — Лиса на "А" имеет славные пушистые уши и вняла твоим словам. И однако лиса имеет намерение взмахнуть хвостом и сказать вот что: если ей придет в ее лисью голову однажды сказать хоть что-то дурное о матери другой лисы, пусть гром оглушит ее и молния спалит ее шкуру. Он отставил стакан, так и не отпив, вдохнул и выдохнул. Что-то и его выбил из себя этот разговор, надо же. — Нет уж, лиса, я вижу, что наша беседа зашла не туда и меня тянет на ссору, поэтому я все-таки скажу — если разгадки нет, так и оставляй себе светлого лисенка, а я заберу рыжего, и не пойдем мы ни в какие сады, и не спросим у одного старого лиса с несмешными фокусами, чего ради он протоптал эту тропинку, и будь что будет. — Да мне плевать, — пальцы Феанаро стиснули подлокотники до хруста, — рыженький, светленький, золотой. Если бы это была его воля, его — и больше ничья, если бы он сказал — отец, я так хочу, я сам решил, и не отчаяние меня вело — пусть бы был кем угодно. Я бы печалился, что он не рад своей судьбе, но радовался бы, что обрёл другую, лучшую. Когда он мне сказал, что не любит кузницу, а потом Кано сообщил, что хочет арфу... Терпение, вот это, поверхностное и благостное, лопнуло мыльным пузырем, и Арафинвэ перебил: — Остановись. Ты рассуждаешь не о том. Тебе оставить на щеке лисенка след удара кажется осмысленнее всех деяний валар. Феанаро вскинул голову, и теперь они схлестнулись не словами уже — взглядами. — Если бы я поменялся с кем угодно местами и напугал отца, а он бы ударил меня и не пришел поговорить и утешить — я бы собрал вещи в дорогу и ушел жить куда угодно еще, хоть в темные земли, — Арафинвэ тоже умел говорить ледяным голосом и рассказывать им же сказки. Можно сказать, это был его маленький секрет. — Ты что же, совсем не помнишь? Отец мог быть громом, но и за громом всегда был свет, ослепительный и теплый, и вместо грома бывал свет, а ты что? Твоя любовь — как розы с шипами, Феанаро, и шипов там больше, чем бутонов, руку не протянешь коснуться без того, чтобы схлопотать царапин! Иди утешь своего ребенка и придумай, что сказать Ирмо — это важно, а не то, можно мне или нет называть тебя братом. Да если хочешь, я даже по имени тебя могу не называть. Он перевел дыхание и отвернулся, успокаивая взор о звездное небо. Нет, это никуда не годится: чтобы он так кричал? А, ну и что там. В сады можно наведаться и одному. И без ссоры. — Назову братом — похороню мать второй раз и навсегда, — выдохнул Феанаро не своим голосом. — Будь ты кем угодно. Будьте вы кем угодно, лучшими из эльдар, все равно не выйдет. Хватит об этом. Встал и всё теми же ровными, чужими движениями направился к садовому фонтанчику — умыться. — Ты сказал ерунду, — объявил, возвращаясь к Арафинвэ и выжимая мокрые волосы. — Утешать, уверяя, что его люблю? Разве это не ясно, как дыхание? Пойду поговорю с ним. Только чтоб убедиться, что ты ошибаешься.