Всему виной лишь ты

      Сколько нужно потерять, чтобы приобрести себя? От чего нужно отказаться, чтобы найти своё место? Какова цена твоей жизни?       Новая квартира пахла свежестью, новым этапом. Долгожданное чувство свободы внутри трепетало нотками холодной осени. Комната была одна, объединённая с кухней, но просторнее многих. Большое окно в деревянных рамах открывало вид на крыши многоэтажек. Хацуми уже прикидывала, какие растения можно было бы поставить на низкий подоконник.       Риндо оказался прав: ей полегчало. Намного. Не было более той постоянной тревоги и чувства, что за ней постоянно следят. К добру ли? Сейчас она активно пыталась сообразить, что куда разложить и чего не хватает в доме, пока Риндо заносил сумку с её вещами. За полтора месяца она к нему даже привыкла в какой-то степени: к такому холодному и отстранённому. — Куда? — он кивнул на сумку в руках, закрыв за собой дверь. Девушка только пожала плечами, задумчиво рассматривая ещё пока неживое помещение, скинула портфель с плеча на кровать. — Давай пока что у окна. Я позже разберу, — проводила его взглядом, слегка оттягивая пальцами мочку уха. — У тебя есть какие-то дела сегодня? — Возможно, — уклонился от ответа, аккуратно роняя сумку на пол. Сам оглядел квартиру, хоть и видел её уже раньше. Обернулся на девушку, внимательно вглядываясь в её сжатую фигуру. — Ты что-то хотела?       Хацуми пожала плечами. Снова. Слишком неуверенной она была перед ним. Аж тошно. Куда делся весь прежний запал? — Думала, сходить в магазин с тобой.       Риндо слегка вздрогнул. Всё же он действительно был глуп и невнимателен. А Ран — прав. Подобные развлечения не для них. Но младшего всё же тянуло хотя бы попробовать. — Давай оставим это на вечер? — подошёл ближе, опуская руки на её плечи. Поднял её опущенную голову за подбородок, мягко касаясь губ. Редко он целовал её, но каждый раз внутри у Хацуми всё сжималось. От отвращения. К себе.       Но.       Так было легче.       Забываться в чужих объятьях, растворяться в другом человеке. Словно плыла по течению тягучей, вязкой реки, выбраться из которой невозможно. А стоит применить чуть больше усилий — затягивает ещё глубже. Только одно не давало забыть о родственной душе — серьга, которая отдавала холодом в ухе. Колола будто бы в самое сердце. — Хочешь как-нибудь отметить? — парень отступил на шаг, не убирая ладонь с её щеки. Поглаживал большим пальцем по бледной коже, выжидающе смотрел на неё, склонив голову набок. — Хм, — сжатая неопределённость ударилась о стены квартиры. Хацуми пожала плечами, опустив взгляд в угол. Знала: стоит только заглянуть в его глаза, и она снова поддастся этой бездне, на краю которой так и ходила. — Настроения нет.       Риндо подавил вздох то ли разочарования, то ли раздражения. Был бы на её месте кто другой — давно бы отправил кому-нибудь на растерзание. Но сейчас он просто опустил руку, сделал несколько шагов по квартире, рассматривая голые стены, провел пальцами по раме окна, и так там и остался стоять, покачиваясь с пятки на носок и обратно, пока Хацуми с напряжением в плечах расправлялась с рюкзаком, где были самые необходимые вещи. Слишком резко отодвинула дверцу шкафа, что та стукнула о боковину, а стопоры на направляющих возмущенно звякнули. Хацуми вмиг сжалась ещё сильнее. Хайтани задумчиво нахмурился, остановив пальцы на замысловатом узоре дерева, которые до этого медитативно обводил.       Тишина заполнила четыре стены будто бы на вечность. Её нарушил шорох ног, а затем обычно неслышный, но сейчас оглушительно звонкий скрип стула. — Масааки… — зрачки Хацуми сжались до невозможности. Никто. Никто не звал её по этой фамилии слишком давно. Она обхватила край дверцы до прозрачности пальцев. Голос Риндо сейчас звучал непривычно уставшим. Он закончил на выдохе: — …я хочу поговорить с тобой.       И снова тишина. Почему-то — Хацу не понимала причины, да и не хотела понимать — она не могла сейчас осмелиться хотя бы шелохнуться, даже дышала поверхностно. — Ты не сможешь игнорировать меня, находясь в одном помещении со мной, — парень откинулся на спинку, расслабленно устроив руки между коленей. Продолжал лениво: — Даже если сильно захочется. В конце концов моё терпение кончится, я усажу тебя напротив, и мы всё равно поговорим.       Но она молчала. Словно язык отрезали, словно в горле из ниоткуда появилась Фудзияма, словно в нёбо вонзилось лезвие. Глаза предательски щипали. Голова дала круг, вынуждая взяться за боковушку шкафа и второй рукой. И это движение как будто стало знаком для действий Риндо. Его шаги за спиной — лёгкие, неслышные, словно хищник подкрадывался к своей жертве — не внушали доверия ни на йоту. Мурашки пробежали по коже волной инстинктивного страха. Рука парня замерла на долю секунды над её острым плечом. И за эту долю кричащая мысль влетела в его голову, как самолёт в башни–близнецы.       Она его боится.       Риндо тяжело сглотнул, и уже мягкие и расслабленные пальцы совсем невесомо коснулись хлопковой ткани на чужом теле. Замер, ожидая хоть какой–то реакции от девушки, но она так и стояла, словно статуя.       И почему он об этом даже не думал? Всё это время он ни разу об этом не подумал. Это же самое очевидное после всего, что они с братом заставили её увидеть и пережить. Или он просто не хотел об этом думать. Или привык, что его боятся. Запутался. Закусил губу ещё на пару секунд, обдумывая сложившийся пазл и как бы можно его пересобрать. — Прости.       Никогда ещё его голос не звучал так подавлено и зажато. Характерная хрипотца разрезала ему горло, а отстранённость Хацуми колола ножом. Когда он ещё искренне говорил это простое слово?       А у Хацуми всё рухнуло внутри. Нет, это его «прости» точно не исправляло всю ситуацию, сложившуюся за последние несколько месяцев, не отматывало время вспять, не возвращало ей Хару. Но вызвало в ней каплю чего–то непонятного и чужеродного. Того, что не вписывалось в картину их взаимоотношений. Плечи всё же опустились с тихим выдохом. И это маленькое изменение дало Риндо подступиться к ней. Хватаясь за эту невидимую нить спасающей надежды, он уткнулся носом в её волосы, которые так приятно пахли фруктовым чаем, её любимым. — Риндо… — она выдержала паузу и выдохнула, закрыв взмокшие глаза. Он не должен был их увидеть. — О чём ты хотел поговорить? — О чём угодно, — пробубнил, прижимаясь грудью к её спине. Она точно чувствовала, как размеренно отбивало ритм его сердце. Риндо обвил её талию руками и сцепил ладони спереди. Ему было необыкновенно тепло, и он боялся, действительно боялся, что это тепло улетучится.       Губы девушки слегка растянулись в подобии улыбки — настолько абсурдно это всё было. «У меня точно Стокгольмский синдром» — пронеслось в голове с насмешкой над собой же. Хмыкнула сама себе. — Чай? — Чай. — С шиповником, — утвердительно добавила Хацуми, наконец отпуская дверцу шкафа. Оцепенение сходило с неё постепенно, подалась чуть вперёд, давая понять Риндо, что её нужно отпустить, и он нехотя оторвался от неё. Вернулся к стулу, аккуратно возвращая его на место. Проводил взглядом уже изученную фигуру девушки, вновь мысленно подчеркивая лаконичность её движений. — Почему именно фруктовый? — попробовал завести отвлечённую тему, опёршись руками на стол за спиной. — В детстве мы ездили к бабушке в деревню. Она готовила что-то похожее, — повела плечом, раскладывая сахар по кружкам. — Этот, конечно, не тянет на ручной сбор, но всё равно приятно. — Твоя бабушка сама готовила чай? — Вроде того. Я не так много помню. Мы с мамой собирали разные травы тогда, а бабушка потом по почте отправляла кулёчки с разными вкусами. Не знаю, как она их готовила, но я обожала именно фруктовый, — улыбка всё же пробилась на её лице, когда от кипятка в её кружке потянулся тот самый аромат. — Через два года после рождения Киры бабушка заболела. Я… Больше мы не собирали травы.       Девушка чуть мотнула головой, отгоняя смутные воспоминания. Риндо же не отрывал взгляд от её спины. Каждое движение её рук было плавным и рассчитанным, ни одного лишнего. Это его чем–то завораживало. — Мы можем как-нибудь съездить загород, — предложение прозвучало само по себе, он даже не успел о нём подумать. Опешил от чего–то, но тут же мысленно махнул рукой. — Хочешь? — Не думаю, — она безразлично пожала плечами, обхватывая две ручки, чтобы перенести кружки за стол у окна. Не смотрела на парня, будто игнорируя его присутствие. — «Как-нибудь» — понятие очень растяжимое, а в обозримом будущем у меня выпускные экзамены в следующем триместре. Может я никуда и не буду поступать, но завалить их не хотелось бы. — Не завалишь, — слишком уверенно заявил Риндо, устроившись на стуле. Подвинул чашку к себе и провел пальцем по каёмке. — Тц, только в учёбу мою не влезай, — девушка недовольно цокнула языком ещё раз, опускаясь на стул напротив. Подпёрла подбородок раскрытой ладонью и отвела взгляд в окно. — Я прекрасно знаю, что ты способен подкупить любого из преподавателей на мои оценки. — Как ты могла такое подумать? — наигранно возмутился, слегка ухмыльнувшись. Ведь именно он купил ей оценку по физике, которую она зачастую пропускала из-за их неожиданных встреч по работе или просто потому, что Риндо захотелось видеть её рядом сиюминутно. Он поймал короткий укоризненный взгляд Хацуми и тут же закатил глаза. — Больше не буду. Но в твоей неаттестации тогда были виноваты мы, так что я просто решил это сгладить. — Вы много в чём виноваты, — она бросила это совсем тихо, но не чтобы укорить младшего Хайтани. Скорее просто констатация факта. — Я знаю, — отозвался также тихо, отслеживая малейшие изменения в мимике девушки. — И со всеми вашими работ-ни-цами у тебя таки взаимоотношения? — это была не ревность, попытка докопаться до сути того, что происходило между ними двумя. — Нет.       И тупик. Короткий сухой ответ поставил точку в теме. Точку, которая не потерпит возражений и дальнейших обсуждений — Хацуми это чувствовала. Парень сделал глоток горячего чая. А когда вернул кружку на место, Хацу поперхнулась смехом. Сдерживаясь, неотрывно смотрела на Хайтани младшего, давясь в сжатый кулак. Он нахмурился от непонимания, пока не почувствовал, что что–то прилипло у него над губой. Спешно провёл пальцами, стряхивая виновника смеха девушки. Но с первого раза не получилось, от чего Хацуми окончательно разошлась в хохоте. Бумажный ярлычок чайной заварки размок от пара и отошёл от нити, решив остаться неразлучным с Риндо. — Ну хватит! — почти сердито бросил парень, наконец расправляясь с «проблемой». Зыркнул на Хацуми, сложившуюся за столом от смеха. Она постаралась придать себе серьёзный вид, но этого хватило лишь на несколько секунд, и она снова залилась от вида Риндо. Он, наконец, тоже не выдержал. — Король Роппонги проиграл бумажному ярлычку, — отдышавшись, подстегнула Хацуми. — Ничего и не проиграл, — тон был обиженным, что вызвало новую конвульсию у девушки. Но он не мог отвести от неё сейчас взгляд. Впервые он видел, что она улыбалась вот так. А какой смех… — Хацуми. — Слушаю, гроза бумажных ярлычков.       Риндо снова тихо усмехнулся. — Нет, ничего, — передумал озвучивать то, что стало бы потом его проблемой. Хмыкнул сам себе и поднял ладонь, начиная историю: — Ран никогда не выкидывает чайные пакетики. Собирает их, пока они не начнут представлять из себя какую–то кашу. А я как–то решил помыть его кружку. Ну и этот чайный пиздец соответственно отправил в мусорку.       Хацуми сделала глоток, внимательно наблюдая за движением руки парня. Он жестикулировал, постоянно покачивая ею, словно вырисовывал сцену перед собой. Почему–то ей было интересно. — Он разозлился? — её брови на секунду дернулись, как дергаются усы кошки от любопытства. — Сначала я думал, что нет, — Риндо улыбнулся, заметив пару пристальных глаз девушки, сделал небольшую паузу. — Пару дней всё было как обычно. Вроде. Пока я не обратил внимание на то, что он стал заваривать себе другой чай. Я не стал спрашивать, просто заменил все пакетики в «его» коробке, на свои. Мне показалось, что он что–то задумал в отместку, и я решил обыграть. — Получилось? — по взгляду Риндо, она уже предположила, что нет. — Оказалось, что он подменил пакетики с чаем на что–то со слабительным… до меня. И когда я поменял его чай с общим, вышло, что сам себе же заварил отраву. Он переиграл вдвойне, — Риндо опустил голову с теплой улыбкой на губах и посмотрел на Хацуми исподлобья. Солнце уже перекатило зенит и теперь заглядывало в окно, так трепетно путаясь в волосах девушки. Обычно тускловатые, зеленые с серым подтоном глаза, в уголках которых собрались маленькие морщиночки, сейчас тёмными малахитовыми браслетами смотрели на него. От улыбки ямочки на щеках слегка стянулись. Риндо тихо выдохнул: — Ты такая красивая…       Хацуми быстро отвела взгляд к окну, слегка жмурясь от яркого света. Пальцы заправили выпавшую прядку за ухо, скользнули по серьге и снова обхватили кружку. Они оба всё также оставались обычными ещё подростками, просто по жизни вышло стать взрослыми гораздо раньше назначенного срока. Хацуми не знала его истории, почему и как он стал тем, кем является сейчас. Какой путь проделал, какие причины его того или иного поведения. Одна часть девушки хотела бы залезть в его книгу жизни, узнать как можно ближе, а другая воротилась и металась в панике от одного только нахождения рядом с ним. Битва этих сторон беспрерывно кипела внутри неё при одной только мысли, с кем она сидит за одним столом. На этом месте должен быть не Риндо. По крайней мере так кричало её сердце. — Ран всегда ведёт себя так… — она поджала нижнюю губу, подбирая слово, но парень закончил за неё с усмешкой: — Как придурок с шилом в жопе?       Хацу закрыла глаза, не сдерживая улыбки от слов Риндо, и кивнула. «Жестоко» — поправила про себя. — Именно — Когда как. Но чаще всего — да, — он тоже повернулся к окну, рассматривая крыши соседних домов в солнечном свете. — Неплохой вид, правда? — Да, мне нравится, — согласилась, всё же бросая взгляд на парня. Совсем короткий, будто бы напоминая себе, как тот вообще выглядит, убедиться, что он всё ещё тут и никуда не делся. — Слушай, а ты… ты уже нашла своего соулмейта? — парень уткнул свой взгляд в полупустую кружку, постукивая по её стенке пальцами. Тему соулмейтов обычно обсуждали только с самыми близкими, а он почему-то не совсем относил их взаимоотношения с Хацуми к таковым.       Но сердце Хацуми пропустило удар. Мышцы сжались в напряжении на секунду, но тут же расслабились обратно, не давая виду для Риндо. Она помнила его вопросы про Харучиё. И сейчас всем нутром чувствовала, что правда не сулит ничего хорошего. По крайней мере так казалось. — Не-а, — соврала, а пальцы снова перебирали серьгу в ухе. — А ты? — Тоже. А связь? Какую ты установила? — он стал дышать чаще, волнуясь от её ответа. Маленькая надежда трепетала в его груди. — Никакую. Я не особо в это всё верю, — отмахнулась, допивая остатки чая. И повторилась: — А ты? — Тоже, — улыбнулся, чувствуя словно свою победу. «Может, это всё-таки она? — внутри всё загорелось волной воодушевления, — Если мы оба не устанавливали связи, то и не опознали бы никак друг друга. Может…».       Его мысли прервало уведомление о сообщении на телефоне. Нахмурился, заглядывая в экран.

«Мы вышли на семью Масуйо.

Пора готовиться. Приезжай.

Ран»

— Брат? — Да. Появилась новая информация по одному делу… Мне надо идти, — поднялся без замедлений. Словно его уже подменили. Снова холодный тон в голосе отрезвлял Хацуми, напоминая, кто такие Хайтани. Прежняя улыбка сползла с её лица. Тоже поднялась, собирая кружки со стола. — Когда зайдёшь ещё? — спросила, уже открывая кран. — Не знаю. Как получится, — он даже не смотрел уже на неё. Замялся ненадолго. — Слушай… Когда я заходил к твоим родителям в первый раз, господин Масааки просил передать не только «привет».       Хацуми продолжала намывать кружки, пытаясь скрыть возникшую дрожь в руках потоком воды. А Риндо опустил на стол сложенную пополам блокнотную бумажку. — Он просил передать ещё, что всегда будет рад твоему звонку, — парень с секунду задержал руку на столе, но через ещё несколько был уже у порога, открывая замок. — До встречи.       Когда за Риндо закроется дверь, Хацуми медленно выключит кран, опустится обратно за стол и долго будет сверлить взглядом листок на нём. Пока солнце не скроется за горизонтом, а на улице не разыграется ураган. Ближе к полуночи переберётся на кровать, размышляя об этом жесте Риндо. Зачем?       Словно вчера ещё она была дома, выслушивала скандалы от матери из-за вкидов младшего брата. Ещё вчера внимательно следила за кропотливой работой отца после тренировки. Ещё вчера она вышла из дома в последний раз. Ещё вчера она встретилась с ним, своим соулмейтом, хотя даже не догадывалась об этом. Вчера они грелись у костра на той уютной, как бы странно не казалось, заброшке. Вчера она видела его пустые холодные глаза, которые в свете костра напоминали лесную чащу с ручьём. Вчера ещё он снял перед ней маску. Всё было так далеко и так близко. А сейчас она ошивалась с чёртовыми Хайтани, не имея возможности от них уйти даже при самом сильном желании. А Хару? Он ведь предупреждал, а она разозлилась на него и не захотела слушать даже и слова. Она предала его. Каждый её глупый поступок был только на её совести.       Во всём виновата лишь она.       Поток воспоминаний проплывал перед её глазами на сумрачном потолке. Свет фонарей едва пробивался в квартиру, покрывая стены желтоватой пылью. Свернулась на кровати калачиком, не залезая под одеяло. Сумка так и осталась лежать под столом. В квартире ещё стоял запах парфюма парня, но нотки цитруса в нём теперь били в голову мыслями о Хару. Где он сейчас? Всё ли у него хорошо? О ком он говорил в той записке? Но раз он ушёл, значит и она ему не нужна. Значит и ей не нужно его искать, верно? Но как можно забить на их связь соулмейтов?       «Стоп. А что выбрал Хару? — Хацуми нахмурилась, открыв глаза. Снова упёрлась взглядом в стену, перебирала край рукава пальцами. — Я до сих пор ничего не чувствую, что можно было бы счесть за знаки соулмейтов. Риндо сказал, что он не установил связь до сих пор. Значит, так можно. Неужели Хару тоже решил ничего не выбирать? Значит, он действительно решил оставить меня?».       Мысли бились роем в голове. И чувство брошенности возросло в сто крат. Получается, что она так быстро привязалась к нему, когда он смог оставить её в один вечер? Есть ли теперь ей смысл думать о нём хотя бы на миг? Что вообще происходило в её жизни. Никогда она ещё не чувствовала себя настолько потерянной, даже в тот вечер на станции. Даже когда впереди её ждала только неизвестность. Всё разом сейчас казалось настолько бессмысленным. Стоит ли ей вообще стараться? Ради чего?       А она ведь просто хотела быть услышанной когда-то хоть кем-то.       Вздохнула, медленно поднимаясь с кровати. Доплелась до ванной комнаты. Нельзя. Пусть всё идёт своим чередом. Не думать. Не думать о том, чем она занимается, не думать о будущем, не думать о прошлом. Не думать о Харучиё.       Сверля взглядом своё отражение в зеркале, на Хацуми всё же накатила волна всепожирающего чувства вины. Серьга булыжником тянула мочку, прожигала бледную кожу своим холодом. Губы задрожали. Она сопротивлялась неизбежному. Связи, которая была выше человеческой воли. Дыхание сбилось, словно она марафон пробежала. Дрожь пробежала от спины к рукам, приводя пальцы в тремор. Она поспешила подставиться под проточную воду, наклонилась над раковиной, то и дело набирая в сложенные ладони холод льда и погружая в него своё лицо. — Ты не сможешь меня забыть. Никогда.       Она перестала дышать. Глаза широко распахнулись, а замёрзшие руки так и замерли. В тишине ванной комнаты было слышно, как падала каждая капелька воды с её пальцев, как ручейки протекали в сливную трубу и утекали куда–то вглубь. Резко обернулась, чувствуя, как в груди до боли сжималось сердце и гулко ударяло её по рёбрам. Никого. Показалось. Выдохнула, пытаясь восстановить дыхание. Глаза бегали по тёмному полу, по ещё более тёмным углам, по стене, освещённой только тусклой лампой над зеркалом. В глазах задвоилось. Она крепче сжала край раковины, разворачиваясь обратно. Снова наклонилась, чтобы умыться в последний раз. На посиневшие пальцы упала горячая алая капля. Хацуми пожмурилась, окончательно теряясь в этом вечере. Провела под носом, снова глядя на свои руки. Теперь ладонь была окончательно измазана в её крови. Взгляд скользнул в отражение. И сердце снова ударило изнутри по рёбрам. — Мы с тобой связаны. Навсегда. — Тебя здесь не может быть, — её шёпот был подавлен, а до боли знакомая фигура за спиной двоилась, как и всё в её глазах. Руки снова затрясло, а голос выдавал истеричные ноты. — Ты ушёл. Мы пошли каждый. Своей. Дорогой. Тебя не должно здесь быть.       Снова резко обернулась, проводя рукой по воздуху. Но так надеялась всё же зацепиться за него. Встряхнуть, как следует, услышать ответы на сотню своих вопросов. Всхлипнула, опускаясь по бортику ванны на пол. Пальцы инстинктивно потянулись к мочке уха, обхватывая металл, который сейчас казался горячее раскалённого солнца. Свет окончательно угасал в её глазах. И только призраками перед ней ещё пару раз мелькнули его ладони.

***

— Замёрзла? — Нет.       Не поверил, касаясь костяшками кончика носа девушки. Она чуть дёрнулась от его руки, недовольно хмурясь. Вокруг шеи упал тёплый колющий шарф, отдающий его парфюмом. Покосилась на Риндо, почти озлобленно, поёрзала плечами, уже по привычке оттянула серьгу в ухе, словно напоминая себе о чём–то. — Нос холодный. — Угу, — она видела, как он смотрел на неё, словно ожидал чего–то. Спрятала руки в карманы и зачем-то добавила: — Он всегда холодный. — Я бы поспорил, — хмыкнул на выдохе, доставая телефон. — Хацуми, это не нормально.       Её бровь вопросительно изогнулась, а по спине пробежала неприятная волна. Она не любила эту тему. Особенно с ним. Как будто ему не всё равно. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — набрал в лёгкие воздух, словно собираясь с духом. Он редко разговаривал с ней не о работе, как в тот вечер. Она не подпускала, а он и не знал, как подступиться. — Я буквально нашёл тебя в ванной без сознания, всю перепачканную кровью. Честно, сначала я подумал, что ты решила покончить с собой…       Хацуми цокнула языком и закатила глаза. Раздражённо дёрнула плечом и ускорила шаг. Риндо поспешил за ней. — Прости, но что я ещё должен был подумать, застав такую картину? — слегка повысил тон и опустил ладонь на её плечо, вынуждая сбавить темп, даже остановиться. Развернул на себя, заглядывая в её отстранённые глаза. — Так нельзя. Я хочу помочь. — Хоти дальше, — отрезала, собираясь продолжить свой путь, но её дёрнули обратно, не давая двинуться с места. — Ну что тебе? Переутомилась, пошла кровь из носа, потеряла сознание. С кем не бывает? — Да много с кем не бывает, знаешь ли, — возмутился в ответ парень. Выдохнул, стараясь успокоиться. — Я знаю, что это не первый раз. Чёрт возьми, да даже наше первое утро закончилось такой же историей. Не вынуждай меня копать на тебя информацию. — Как будто тебе раньше не приходилось, — Хацуми тут же поджала губы. Забывалась иногда, что в первую очередь её связывало с Хайтани. И при одном только их желании она могла оказаться под землёй. И это повезет, если под землёй. Но внутренний протест не давал просто промолчать. — Слушай. Именно из-за тебя с братом я кручусь в этом дерьме. Именно из-за вас я не могу жить спокойно. Именно вы покалечили мне нормальную жизнь, к которой я не смогу уже вернуться, даже если вы по какой-то волшебной причине решите меня оставить. Именно из-за вас…       Замолчала на полуслове. Мысленно только продолжила: «… я не могу увидеть Хару». Глаза защипало, сверля явно растерявшегося Риндо. Губы дрожали. Глубокий вдох, выдох, опустила веки, стараясь снова взять под контроль свои эмоции, но ресницы предательски дрожали. — Хацу… — Не называй меня так, — перебила, наконец отворачиваясь от Риндо. Уходила, чувствуя, как её спину прожигала пара лиловых глаз за стеклом очков. Рисковала. Чувствовала, что вот-вот перейдёт невидимую грань дозволенности, привилегий, которые ей давались с отношениями с Риндо. Должны же они быть? Конечно должны. Но сейчас она уверенно уходила, не оборачиваясь. Боялась, что снова увидит не его.       Знала, что увидит не его.       Сердце билось в ритм шагов. Октябрь догорал за её плечами, унося с собой палящее солнце. Голова снова кружилась, она тяжело дышала через нос, упёрлась взглядом в ноги, не останавливалась до самой двери. Ледяные руки повернули замок. Лбом уткнулась в такую же ледяную дверь. Она слышала своё частое дыхание и бешеный стук в груди, что до боли щемил ей рёбра. Прислушивалась к звукам снаружи — нет, он за ней не пошёл. И слава небесам. Вздохнула, стараясь восстановить дыхание, и стянула с себя пальто. Прошла внутрь квартиры, которая, хоть и была уже наполнена какими-то её вещами, всё ещё казалась неживой. Картонная коробка, которая сломается от малейшего дуновения ветра. Не стала зажигать свет. Включила плиту, ставя чайник, чтобы хоть как-то согреться здесь. Взгляд упал на стол, на котором так и лежала оставленная с неделю назад бумажка с номером отца. Наверное, она могла бы попытаться вспомнить его номер и раньше, но память на числа у неё была никакая от слова совсем. Да и вообще, ей всё ещё казалось, что там её ненавидят. Или забыли уже вовсе. Всё это осталось где-то там, далеко от неё. Накрыла листок пальцами, взвешивая решение. Подняла взгляд за окно, где на город опускался вечерний туман. Он словно пожирал крыши соседних домов, где-то вдали уже поглотил вышки антенн и бесчисленные провода. И её мысли он тоже поглотил.              Хацуми вздохнула, возвращаясь к прихожей, чтобы достать телефон из пальто. Упёрлась на столешницу около плиты и проверила сообщения. Несколько от Риндо, даже не стала открывать. Пара сообщений от так называемой наставницы с новыми датами и местами встреч. Мельком глянула, отметилась, и заблокировала экран, сжимая телефон до боли в пальцах. Готова ли она снова услышать голос отца? Что она ему скажет? «Привет, пап, со мной всё хорошо, я довожу людей до полусмерти, а не так давно убила одного, подлив в его бокал яд. У меня есть молодой человек, он держит со своим братом весь Роппонги и занимается нелегальными делами. Ой, вы с ним, кстати, знакомы, он приходил к тебе, и ты оставил ему свой номер. Только приходил он, чтобы убедиться в том, что вы мои родители, и если я сделаю что-то не так, то пострадаю не только сама, но ещё и вам достанется, здорово, правда? Ах, да, ещё я потеряла своего соулмейта, который стал мерещиться мне уже в собственной квартире, которую я недавно купила, кстати, на деньги за свою прекрасную работу. Классно?». Она прокрутила этот монолог в своей голове ещё несколько раз в разных вариациях, и из раза в раз получалось всё сумбурнее. Не заметила, как засвистел чайник. Выключила, расходясь тихим истерическим смехом. Как всё тупо выходило. Но она не могла не воспользоваться такой возможностью что-то поменять в своей жизни. Должно же быть что-то хорошее. Хотя бы немного.              Всё ещё не уверенная до конца в своей готовности, она развернула оставленную Риндо бумажку. И ввела номер. Медленно, цифра за цифрой. Каждая была одновременно и знакомая до боли, и чужая. Гудки гулко били в ухо. Девушка обняла себя одной рукой, нервно перебирала ткань вязанной кофты. С каждым гудком сердце замедлялось. Вдохнула глубоко и закрыла глаза, в последний момент решив отказаться от этой затеи. Уже было сбросила звонок, как на другом конце провода раздался родной голос. Голос её отца. — Масааки, слушаю Вас.       Хацуми замерла. Вторая ладонь опустилась на приоткрытый рот. Секунда — и она опустилась на пол. Не готова. — Алло? Я Вас не слышу.       На фоне послышался и голос матери, которая спрашивала, всё ли в порядке. Руки Хацуми задрожали, а по щеке скатилась крупная слеза. Совсем не готова. — Извините, Вас совсем не слышно. Попробуйте, пожалуйста, перезвонить.       Короткие гудки разрушили её крепкую, казалось бы, стену. Телефон упал на пол. А она поджала колени, утыкаясь в них носом. Холодным, как и всегда. Всхлипнула, смотря в ещё горящий экран завершённого вызова. Эти гудки ещё несколько секунд раздавались из трубки в тёмной квартире, словно эхом отражаясь в её голове.       «Почему я не смогла сказать и слова? Хотя бы одного. Почему? — истерика билась в её голове. — Неужели я настолько слабая?».              Остаться наедине с этой истерикой ей не дал всё тот же телефон. Входящий вызов резал слух, а имя на экране вызывало сейчас отвращение. Хацуми шмыгнула носом, собирая себя по крупицам — не ответить было нельзя, проверено. И подняла телефон, вставая на ноги.        — Хацуми, я по делу, — голос парня был с нотками беспокойства, но гораздо холоднее и строже обычного. Она не подала голоса, прошла к окну, рассматривая покрытый туманом город. Кажется, он не собирался рассасываться. — Не высовывай завтра свой нос никуда. Сиди дома. В школе я предупредил, встреч на завтра нет. Если нужно что-то из продуктов…       Она не дослушала. Сбросила звонок. Телефон ещё несколько раз брякнул на столе уведомлениями о сообщениях. Слёзы бесшумно катились по её щекам. В глазах снова начинало темнеть и двоиться. Она уже знала, что будет дальше. Не спеша, доплелась до кровати. Не раздеваясь и не заботясь о завтрашнем дне, да и вообще уже о будущем, упала на мягкую постель, позволяя туману с улицы поглотить и её.

***

      Ночь давно перестала быть временем для сна. Она стала временем поиска — свечой, в которой тлеет единственная мысль: как разорвать то, что разорвать невозможно. Как разорвать то, что связывала их вместе. Слово «их» его раздражало. Правильнее было бы «его с ней», ведь этой связью управляли не двое, а она одна. И это тянуло Харучиё в пропасть, которую он отчаянно хотел оградить. Сам ушёл. Сам так решил. Осталось разобраться, как избавиться от составляющих. Он поставил на пьедестал своего Короля — Майки. Только он должен занимать его мысли.       Экран компьютера Мучо давил белым светом. Приютился снова у него, в очередную ночь избивая всемирную сеть интернета одним запросом. Бесконечные вкладки: форумы, старые статьи, гадалки с сомнительной репутацией, научные публикации о привязанностях и теории «соулмейтов». Соулмейт — звучало красиво. И ложно. Никто не писал о том, какого это на самом деле: не романтическая мелодия, а цепь с кандалами, тянущая тебя к человеку, которого ты не можешь тронуть, потому что каждое прикосновение — след, каждое слово — шрам.       Харучиё собрал всё, что смог. «Невозможно разорвать». «Разорвём связь, дорого» от мошенников. Ритуалы, переезды, кто-то писал, что просто перестал думать, и связь потухла сама. Он щёлкал по страницам, выуживая хоть что-то, за что можно схватиться. Голова была переполнена. Закрыл все вкладки, почистил историю. Положил мышку ровно, проследил, чтобы провод лежал идеально. Откинулся на спинку стула, привыкая к темноте, когда монитор погас. Сколько он так глядел в потолок — неизвестно. Может даже задремал. Заметил только, как рассветные тени начали вырисовываться на стене. Со вздохом поднялся и направился на кухню. Высчитал двадцать шагов. Не посчитает — всё развалится. Так он начал думать. Не проверить — значит не контролировать. Нет контроля — он уязвимый. Уязвимость — Хацуми. Двадцать шагов. Он начал считать много чего. Считал шаги от остановки до её дома по памяти — сто тридцать шесть. Считал каждую ступень лестницы. Сверял часы каждые пятнадцать минут.       Положил чайную ложку идеально ровно на столе, чтобы убедиться: линия порядка — это барьер. За барьером была она. За барьером была утрата свободы, которую он боялся признать.       Он часто продолжал слышать её. Всё также особенно часто по вечерам. Просто шквал тревожных мыслей падали на него, что у самого пережимало дыхание и мутнело в глазах. Какая-то часть даже ликовала. Она не сможет забыть его. Никогда. Они связаны с ней. Навсегда. И сам невольно вспоминал моменты их встреч. Как он приходил к ней, пока её не было дома, чтобы проверить, убедиться, что всё в порядке. Как каждый раз сердился про себя, когда замечал нетронутые лекарства. В каждом воспоминании она была где-то между светом и тенью. Она делала его одновременно мягким и бесчеловечным. Он хотел быть рядом, чтобы удалить её пустоту, как врач удаляет занозу. И каждый раз, когда он подходил к какой-то грани, его настигал страх: если вытащить занозу, она исчезнет навсегда. И он боялся, как ни странно, потерять и худшее, и лучшее. Эта двойственность изжигала его изнутри. — Ты не ложился?       Голос Мучо выдернул парня из пучины воспоминаний. Хару дёрнул плечом и ещё раз подвинул ложку на столе. Поправил волосы. — Нет. Искал… информацию.       Мучо вздохнул, подавляя зевок, и подошёл, чтобы заварить себе утренний кофе. Выдержал минутное молчание, следя за отстранённым взглядом своего подопечного. — Связь невозможно порвать, — словно залез в его голову, озвучил правду, которой Харучиё старательно противился. — Я знаю. Но не знаю, как поступить дальше. Как заткнуть это отвратительное чувство. — Постарайся хотя бы просто меньше об этом думать, — Мучо хлопнул его по плечу. — Иначе ты уже начинаешь терять связь с реальностью.       И это было правдой. Санзу даже толком не задела смерть товарища. Настолько он был занят своими мыслями. Немного только отвлёкся, когда Майки взбушевался в попытках найти своего соулмейта. Просто не думать. Было бы это так легко, как кажется. Когда твоё сердце рвёт от каждой её мысли. Даже не собственной. Она буквально живёт в его голове, как он может не думать?       Но время летело. Беспощадно. Осень сменилась зимой. Мелкие потасовки, разборки внутри банды — всё, что хоть как-то отвлекало внимание Харучиё. И с болью в груди он научился мириться. Просто не обращать внимание. Давал себе время, чтобы думать о ней, но контролировал. Без контроля никак. И бросил вызов сам себе. Так долго оставаться у Мучо он всё же не мог. Сто тридцать шесть шагов от остановки до того самого дома, где они виделись в последний раз. И куда он больше не решался прийти до этого момента. Сможет ли теперь?       Ключи под ковриком лежали нетронутыми. Холод металла обжигал пальцы. Коридор подъезда пахнул сырой краской и машинным маслом — тот запах, который всегда возвращал его в тот день, где они однажды встретились по какому‑то совпадению. Ключ остановился в замке на долю секунды дольше, чем нужно, будто сама дверь не хотела пускать его внутрь. Он толкнул, и до слуха донёсся привычный скрип.       Квартира не изменилась с тех пор, как он уходил в последний раз — по крайней мере, так казалось в первые мгновения. Сумрачный свет, слегка покоцанная тумба в коридоре, стол, на котором лежала непременно его записка — всё выглядело словно сцена, остановленная на паузе. Но в воздухе бродили новые запахи: немного цитруса, фруктовый чай, аромат её шампуня. Он тихо закрыл дверь за собой и сразу ощутил тяжесть пустоты, которая будто распрямила тени в углах.       Он прошёл внутрь не слишком быстро, чтобы не шуметь, но и не слишком медленно, чтобы не давать себе повода вспомнить лишнего. Каждый предмет бросал ему маленькое напоминание: кружка, стоящая у раковины; слегка приоткрытая дверь в ванную — она никогда её не закрывала до конца; следы на подушке, то, как ткань вмялась — как будто там только что лежала голова. Он остановился у окна, чтобы посмотреть на город, который вдалеке уже мерцал огнями. Там, вдали, было много людей, и каждый из них нёс свою историю; а тут, в небольшой комнате, его история с Хацуми будто смялась в комок вырванного из блокнота листа бумаги. Снова окинул взглядом комнату. Заметил то, что сердце узнало раньше разума: клочок его записки на столе, прижатый брелоком. И будто её аромат, который он не мог назвать никак иначе как «тёплая сирень» — именно так пахла его память о ней — снова наполнил его лёгкие. В этот момент слова с их встреч вертелись в голове, как записанные фразы, которые он пытался прочитать заново: её тихое «Не знаю», её лицо под светом костра, её выбор, который ещё не был сделан. Он вспомнил, как она смеялась на площадке, как считала его подходы, как поправляла волосы за ухо, не замечая, что он смотрит. Память была болезненно ясной: мелкие жесты, слова, которые казались неважными тогда, но теперь были будто заклинаниями. Он провёл рукой по ткани подушки, и под ладонью отозвалась вмятина — точное место, где, возможно, ещё висел её запах.       Он подошёл к маленькому столу, за которым когда-то сидела она. Слегка коснулся кончиками пальцев брелока. Холодный. Взгляд настойчиво избегал записки. Там могло бы быть что угодно: прощание, просьба, просто список покупок. Он не был уверен, что готов узнавать, что именно. Небольшой лист бумаги — аккуратно сложенный, на котором смутно угадывались буквы.

Мы ещё встретимся, Хару.

      Хару.       Он вернулся к окну и сел на подоконник. Рука сама смяла эту записку. Вторая машинально перебирала изгибы брелока. Где-то внизу играла музыка, но тут, в комнате, было тихо. Он прислонил лоб к холодному стеклу и увидел отражение: бледное лицо, глаза, в которых отражался тусклый свет лампы. Каким-то призраком её силуэт сам вырисовывался за его спиной. Закрыл глаза, шумно выдыхая. Не думать.       Прошёл час, может быть два — он не стал смотреть на часы, как обычно. В комнате появились тени, которые двигались медленнее, чем обычно, и в это движение вкладывалась тяжесть решений. Задремал ненадолго. Квартира казалась такой, как будто она позвала его назад. Словно сейчас звякнет замок, откроется дверь, и Хацуми наполнит эту тишину собой. Уставшая, после уроков. Никак не связанная с Хайтани.       Но этого не будет. Он знал. Но так надеялся. Возвращения не всегда означают встречи. Иногда они просто предлагают пространство, где можно понять, чего ты действительно хочешь.       А он не знал.       Провёл пальцами по глазам, прогоняя сон. Всё переворачивалось в привычной жизни даже без Хацуми. Какая-то огромная буря двигалась на Тосву, и он чувствовал это всем нутром.       Потянулся, поднявшись на ноги. Размял шею. Наполнил чайник и поставил на газ. Взгляд зацепился за календарь на холодильнике. Дата, обведённая красной ручкой как напоминание. 19 декабря. Завтра. Хотя, уже даже сегодня. Харучиё напряг всю свою память, пытаясь найти эту дату. И её мысль пробила голову пулей:

«Интересно, а Хару помнит о моём дне Рождении?»

      Сердце сжалось. «Блять. Почему тебя волную я?» — спросил больше сам себя. Забыл, или хотел забыть. Но точно не планировал поздравлять, как-то напоминать о себе. Вспоминать самому. Вдох. Выдох. Заварил кофе.              «А если самому установить с ней какую-нибудь связь?» — мысль пронеслась в голове, но тут же была откинута в дальний угол. Зачем? Укреплять это всё? Укреплять то, что приносило ему боль? Ни за что.              Но что-то тянуло: купить подарок, поставить точку, как будто это ритуал, что мог запечатать их историю и остановить его внутреннее кровотечение.       Так и решил отправиться до ближайшего торгового центра. Ненароком зашёл именно в тот, где впервые они закупались, когда приехали в новую для них квартирку. Когда началась их новая жизнь. Он не торопился. Ходил медленно, будто между прилавками остались кусочки памяти. Он не знал, что выбрать. Что она хотела бы? Что бы ей пригодилось? Но какой-то смысл должен быть заложен. Ничего слишком личного — это было бы слишком коварным. Какая-нибудь безделушка вполне подойдёт.       Взгляд упал на прилавок ювелирного магазинчика. И зацепился за кулон маленькой веточки индийской сирени. Сирень. Так пахла его память о ней. Она так ей подходит. Так сочетается с её рыжими волосами. Взял не задумываясь. Всю дорогу до дома крутил его в руках. Тонкая серебристая цепочка приятно шуршала в ладони. Уложил в коробочку, аккуратно расправляя нить металла. Упаковал в бумагу, считая каждый идеально ровный сгиб, и уложил в маленький пакет. Проверил его три раза, зажёг сигарету и почти поверил, что всё это — обычный ритуал.       Харучиё дождался вечера. Не хотел вручать лично, конечно же, но теплилась надежда хотя бы просто увидеть её. Чтобы увидеть, что она не забыла. Чтобы убедиться, что их связь — не только его иллюзия. Уроки уже должны были закончиться. Хоть и не знал, в какой она школе сейчас учится, сделал ставку на то, что примерно сейчас она должна вернуться домой. Снова сверился с адресом в её сообщении. Столько их он оставил без ответа, что даже удивился тому, как часто она ему писала. Фыркнул под нос. Небо было тяжёлым. Холод уже пробирался под одежду, заставляя поёжится. Чем ближе он подходил, тем сильнее билось сердце. Проверить карманы, проверить пакет, убедиться, что все пуговицы на его куртке застёгнуты. Правила, которые стали его бронёй. Натянул капюшон, проверил маску. Поднял голову вверх, пытаясь высчитать её окно. Это было сложновато, он ещё ни разу не приходил сюда. На выдохе проскользнул следом за каким-то жителем дома. Поднялся на нужный этаж, отсчитывая каждый. Сто тридцать шестая квартира. Сверил зачем-то каждую цифру с сообщением на телефоне. Рука повисла над звонком.              — Нет, давай выходить уже, я не хочу задерживаться до поздна.       В глазах потемнело. Приглушённый дверью голос он не мог спутать ни с чьим другим. Рваный вдох ударился об ком в горле. Харучиё сжал кулак, который только что хотел оповестить о своём приходе. С толикой ужаса посмотрел на свою ладонь, которая сейчас дрожала, как последний осенний лист на суровом холодном ветру. Воздуха не хватало, лёгкие жгло, а глаза намокли. На секунду захотелось разнести эту дверь на щепки. Но… Её голос за дверью был таким… обычным? Спокойным, будничным, не наполненный страхом неизвестности, как в их встречи. Она дома. И в этом доме нет места для него.       Пакет зацепился за дверную ручку. Пальцы Харучиё всё ещё дрожали. И сколько бы он не проверял свои пуговицы, сколько бы ступенек не отсчитал, спускаясь вниз как можно скорее — ничто не помогало унять эту дрожь. Дверь подъезда хлопнула за его спиной. Всё в теле хотело повернуть назад. Увидеть её лицо, заглянуть в её бездонные голубые глаза. Снова вдохнуть запах её волос. Но нет, этот подарок — последний. Точка в их судьбе. Так он решил. Но одолжил себе смелость остановиться за углом соседнего дома и обернуться назад.       Они стояли у подъезда, и время остановилось в моменте. Хацу с Риндо. Они держались за руки, да нет — это было больше, чем держались. Риндо обнимал её за талию, а она улыбалась. Не ему. Риндо. Первое, что промелькнуло в голове: «ошибка». Харучиё думал, что это всё могло быть просто ошибкой — перепутал дом, перепутал время, перепутал всё. Но каждое движение их рук, каждое лёгкое касание головы Хацу о плечо Риндо было как доказательство. Они были не случайны. Они были целы. Они были вместе.       Внутри что-то лопнуло и тут же затвердело. Ревность — это слышно? Он вспомнил все свои поиски о разрыве связи, все ритуалы, все ночи за монитором, когда он пытался найти лазейку. И теперь — предательство. Слово вспыхнуло в голове: предательница. Не «предала меня», а «предательница». Предательница. Женщина, которая изменила правила.       Хару стоял и смотрел, как они садятся в машину. Дверь закрылась. Он пытался представить, как ему легче было бы об этом забыть, если бы это была иллюзия. Но её улыбка так и стояла перед глазами. Знание — хуже незнания. В голове развернулся длинный список причин: почему она могла это сделать, насколько глубока связь, почему он думал, что можно всё исправить. И в каждом пункте пряталась обида, которая рвала его изнутри.       Он снова вспомнил их разговоры — короткие фразы, которые она бросала между делом. Вспомнил её сон у костра. Ему казалось, что он видел в ней тайну, тихую боль, которую можно было лечить. Но рядом с Риндо она выглядела не так. Она выглядела лучше. Она выглядела будто свободной.       Свобода — вещь страшная для тех, кто боится отпустить. И его страх делал из неё предателя. Предательницей стала не она — предателем стал этот страх, превративший реальность в спектакль вины. Но чувства — не логика. Он испытывал ненависть. Ненависть была горячей и грязной, она лизала уголки языка и придавала всему рваный оттенок.       Для кого-то это было бы шоком, который прошёл бы через дни. Для него это было началом. Он не планировал кричать, не планировал ломать двери и врываться в их жизнь, не хотел сцены. Но желание тихой мести — не физической, не обязательно прямой, — зародилось глубоко под сердцем. Хотел, чтобы она почувствовала этот отвратительный вкус, который он испытывал сейчас. Хотел, чтобы слово «предательство» поселилось в ней так же, как его обида поселилась в нём.       Харучиё ушёл, не пытаясь маскировать шаги. Ветер поднял остатки листьев и разбросал их по улице. «С днём Рождения, Симидзу» — сообщение, которое так и осталось неотправленным. Она вышла с Риндо. И Харучиё считал её предательницей. Он дал этой мысли силу, это стало новым правилом. Этим правилом он собирался жить или умереть, хоть и оба варианта казались неправильными. Он шёл дальше по холодной улице, кулаки сжимались, а её мысли о нём, бившиеся под его сердцем, уже не имели никакой ценности и доверия. Тосва. Майки. Король.

***

      Хацуми любила вечера, которые приходили тихо и без требований. Такие вечера казались ей редким товаром: можно было сесть и просто быть, не подстраиваясь под чьи‑то настроения и не прятать за улыбкой пустоту. Сегодняшний вечер был именно таким — тёплый и мягкий, как старое одеяло, которое приглушало все тревожные звуки жизни.       Риндо устроил ей небольшой сюрприз на день Рождения. И она действительно была счастлива в этот день. Наверное, впервые смогла отпустить все свои мысли о прошлом и будущем за долгое время. И просто побыть во внимании, заботе и радости. Побыть ребёнком. Поход в парк развлечений, а затем в ресторан слегка вымотали. Риндо подготовил всё заранее. Он поставил тусклую лампу и выбрал фильм, который обещал ничего не требовать от внимания. На столике возле дивана стояла кружка с фруктовым чаем, ещё теплая, и маленькая миска с попкорном. Риндо не задавал вопросов и не склонялся близко — просто давал пространство, где ей было бы легче.       Она вышла из душа усталая. Внутри у неё была привычная потерянность, которую она училась не показывать, потому что словами её не унять. Риндо ждал её на диване, накрыл пледом, и включил фильм. Экран отбрасывал на лицо мягкие тени, и Хацуми чувствовала, как из неё медленно уходит напряжение. Они не разговаривали. Найденный Хацуми пакет остался стоять где-то в шкафу, чтобы не привлекать лишнего внимания для Риндо. Хотя, тому наверняка было бы всё равно, ухаживай за ней кто-то ещё. «Подружки, наверное, оставили» — только отмахнулась она у входа, хотя всем сердцем чувствовала, кто настоящий даритель. Заглядывать внутрь при Риндо она не осмелилась.       Сначала она старалась смотреть фильм, как будто это было лекарство. Сценарий лился плавно, голоса были приглушённые, картинка — спокойная. Риндо говорил мало, просто комментировал моменты шутками, которые она знала и за которые могла бы даже улыбнуться. Он отвлекал от мыслей, не отодвигая их — давал место, чтобы эти мысли могли утихнуть сами.       Она почувствовала его руку, которая коснулась её плеча и скользнула по спине, чтобы поправить плед. Это было простое, незаметное движение, но оно было наполнено заботой, которой давно ей не доставало. Хацуми вдохнула так, будто первый раз за многие дни позволила себе дышать. Риндо не ждал ответного жеста, не требовал его. Он просто продолжал вести себя так, будто её присутствие рядом — это естественная вещь, не нуждающаяся в объяснениях.       Через какое‑то время голова сама начала клониться на бок. Она перевела взгляд с экрана на Риндо, и он улыбнулся так тихо, будто это было признание в чём‑то большом и простом одновременно. Его ладонь нашла её волосы и начала медленно расчесывать их пальцами. Дыхание у Хацуми стало ровнее; музыка из фильма как будто заглушила внутренний голос, который обычно не давал ей покоя по вечерам.       Она опустила голову ему на колени, не осознавая сначала, что делает. Это было импульсивно и совершенно ненапряжно — как раньше, в детстве. Риндо не шевельнулся, не сделал вид, что это неудобно; наоборот, он подставил руку под её затылок и слегка подпер, как подушку. Тепло его ладони прошло глубже, согревая шейные мышцы и уводя бессвязные мысли в сторону.       Хацуми смотрела в экран, но не видела картины целиком. Ей казалось, что в эмоциях героев кто‑то нашёл нужные слова, и все они совпадали с теми, что у неё уже были внутри, но не могли выплыть наружу. Она думала о том, как редко позволяла себе быть настолько близкой к кому‑то, и как нелепо было чувствовать стыд за это.       Риндо продолжал говорить легко, то смешно, то серьёзно. Он рассказывал о незначительных вещах, и это было благословением: слова не требовали ответа, но всё же строили между ними мост. Хацуми слушала и время от времени отвечала коротко, так, как можно ответить, когда внутри всё расползлось по швам. Она чувствовала, что если сейчас закроет глаза, то ничего не потеряет и ничего страшного не случится.       Мир сузился до двух точек: экрана и тепла на коленях. Руки Риндо были тёплыми, пальцы — уверенными. Он не делал лишних движений, не пытался доминировать, его присутствие было скорее компасом, чем якорем. Она позволяла себе опереться на него, потому что в одиночестве её опоры часто ломались. Здесь ломаться было некому. Это было успокаивающе.       Кадры в фильме тихо сменяли друг друга. Где‑то между одной фразой и другой Хацуми уже не следила за сюжетом; мысли, которые обычно ворочались в ночи, ушли в сторону, как если бы кто‑то накрыл их ладонью и сказал: «Отдохни». Серый шум её беспокойства утих, и в тишине начала пробиваться слабая мелодия — нечто домашнее и знакомое, пусть и не похожее на счастье.       Запах чая, тепло тела рядом, мягкость пледа — всё это складывалось в ощущение безопасности. Хацуми закрыла глаза. Мир вокруг стал мягким и размытым. Риндо продолжал смотреть фильм, но уже больше слушал её лёгкое дыхание. Его пальцы машинально гладили её волосы. Она заснула быстро, уставшая после длинного дня, но сон её не был пустой — в нём мелькали лица, слова и смутные сцены, будто фильм продолжал идти и за закрытыми веками. Её губы чуть шевельнулись, как у людей, которые продолжают говорить в другом ритме — не в шумном, а в том, который исходит изнутри. — Я люблю тебя, — прошептала она, уже почти забираясь в сон. Голос был едва слышен, тонкий и доверчивый, как признание, сказанное себе в пустой комнате. Губы сами добавили единственное имя: — Хару.       Слово вылетело тихо, не намеренно. Оно было не вызовом и даже не обещанием, скорее автоматической честностью. Риндо замер. На его лице не было шока; вместо этого появилось что‑то трудноописываемое — смесь удивления, нежности и, возможно, лёгкого сожаления. Он не хотел будить её; он не стал обсуждать услышанное. Его пальцы ещё более осторожно прошлись по её волосам, как будто подтверждая, что всё в порядке, даже если внутри порядок нарушен.       За окном город мерцал огнями, но внутри было спокойно. Хацуми спала, а на её губах иногда появлялась лёгкая улыбка, как если бы ей снилось что‑то тёплое. Риндо, смотря на неё, думал о том, что люди не всегда понимают свои собственные слова. Любовь может быть разной: к памяти, к человеку, которого нет рядом, к тому, кто дал надежду однажды. Он не собирался вытаскивать из её сна никакие признания. Он не хотел быть тем, кто перевернёт этот тихий вечер. Поэтому он просто слушал её дыхание, а позже, когда фон фильма перешёл в титры, тихонько встал и вынул плитку шоколада из пакета. Положил на столик, чтобы, если проснётся, она могла взять их сама. Потом он снова сел и медленно обнял её за плечи, не нарушая того хрупкого доверия, которое она добровольно ему отдала.       Её слова, сказанные во сне, зависли в воздухе, но не рушили обстановку. Они стали ещё одним слоем её сложной души. Риндо всегда понимал, что не он должен быть на этом месте. Всегда замечал её отстранённость, как она всё время ищет взглядом кого-то в толпе. Как проверяет телефон. Намеренно закрывал на это глаза и ждал. Ждал, когда этот слабый огонёк стлеет до конца и наслаждался последними минутами. Но сегодня у них была ночь — тёплая, простая и настоящая — и этого, по крайней мере сейчас, было достаточно.

***

Февраль, 2006 год.

      Хацуми никогда не думала о группировках как о чём‑то, что может коснуться её лично. Эти слова жили где‑то в новостях и в разговорах, которые она слышала в коридорах школы, но никогда — в её доме. Её мир был прост: экзамены, работы по дому, редкие встречи с Риндо и проблески того, что можно назвать обычной жизнью. Любые драматические вещи казались далекими, как закат, который видно, но который никак не входит в комнату. Учёба с девяти до пятнадцати часов. Занятия кэндо до восемнадцати. Три встречи с клиентами за неделю после восьми вечера. Всё. Январские экзамены сданы, причём практически на высший балл. Это стоило больших усилий, что Риндо, застав Хацуми уснувшую за учебниками, дал ей отгул по работе до конца экзаменов. Это стоило ему небольшой брани со стороны Рана, но он уверил того, что это последнее, что он мог бы ей дать. Интерес к ней таял с каждым днём. — Я ей не нужен. — Это было понятно с самого начала, — Ран пнул камушек под ногами и покосился на брата. — А ты не хотел меня слушать. — Не знаю, я почему-то всё же надеялся. — Ты так сильно хочешь быть любимым, как будто тебе меня не хватает. — Я такого не говорил, — Риндо насупился обидчиво, фыркнул под нос. — Но, было достаточно интересно, я не жалею. — И как будешь теперь из этого выкручиваться? — Оно само всё развалиться, мне не нужно ничего делать. У нас тут новая игрушка нарисовывается. — Развлекайся. Только слабину такую не давай больше.       Риндо всё реже навещал девушку. А Хацуми только с облегчением выдыхала. Она не знала, что он слышал. И цепочка с сиренью лежала под подушкой. Харучиё даже не подписал. И эта точка вызывала смешанные чувства. Попрощался? Наверное так. У него есть «он», кто-то, о ком она не знала, но кто был выше её. Наверное, оно и к лучшему. Но сердце всё же периодически болезненно сжималось, когда во сне она снова тонула в его взгляде. Эти шрамы… Так много за ними пряталось. Так и хотелось коснуться.       Она знала, что Хайтани были людьми из другого мира. Мира, которого она тоже коснулась, но лишь его поверхности. Из мира, в котором был и Хару, хоть она и надеялась, что не в таком ключе, как Хайтани. Хацуми не спрашивала: вопросы, касающиеся прошлого или «дел» Хайтани, всегда казались чем-то запретным. Так и билось красной предупреждающей надписью: «Меньше знаешь — крепче спишь».       Её работа на Хайтани была, по её собственному пониманию, чем‑то побочным и невинным. Таких инцидентов, как в самом начале, больше не повторялось. И всё это выглядело пустяком. Ей платили много. Больше, чем мог бы позволить себе заработать средний взрослый с высшим образованием. И это по началу пугало. А после просто приелось. Она могла позволить себе ни в чём не ограничивать себя. Это не то, на что она рассчитывала, когда уходила из дома. Но и не о таких способах она думала. В конце концов смирилась, даже об опасности и отсутствия у неё выбора перестала задумываться. Она — новая Хацуми, и это — её новая жизнь, которой она жила. Просто часть мира Риндо и его брата, который существовал параллельно с её миром, но которого она стала касаться не по своей воле.       Но так не могло продолжаться вечно. В один серый день, когда выпал первый снег, появились очередные новости о перестрелке — сначала короткие заметки в ленте, потом длинные репортажи — сердце Хацуми предательски сжалось, будто предчувствуя, что это касается не только чужих новостей.       Риндо объявился через несколько дней после этих новостей и засевшей внутри Хацуми тревоги. Он сел за стол, не включая свет, и долго смотрел в чашку с уже остывшим чаем. В его глазах мерцала какая‑то тяжесть, которую Хацуми раньше никогда не видела. Она опасливо смотрела на него с кровати, уже собиралась ложиться спать, когда он зашёл. — Нам нужно кое-что обсудить.       Слова повисли в комнате, а воздух вокруг становился плотнее. Хацуми сразу же вспомнила новостные ленты. В голове упорядочились нити. Но она выжидающе молчала, боясь даже пошевелиться. — Всё кончено, — Риндо сделал паузу. Голос не дрожал, он лишь тщательнее подбирал слова. — Ты должна забыть о том, как работала на нас, наши имена, мы никогда не пересекались.       Снова пауза. Давящая и тяжёлая. Хацуми не было обидно, она не чувствовала боли, но и облегчения не было. Только непонимание. — Те новости… связаны с вами? — решила уточнить. — Да. — Но как ты оказался здесь? Тебя же задержали… — Я откупился на пару часов.       Ветер за окном завыл. Трое убитых. Пятеро задержанных. Три смерти, к которым он имел отношение, как думалось Хацуми. Страшная правда, от которой она огораживала себя, наконец настигла её лавиной. Первый страх, который она испытала ещё тогда в кафе, вернулся новой силой. Истинное лицо вновь открылось. Они её в это затащили. Риндо выглядел так, будто тащит на себе груз, который намного тяжелее его самого. — Один из лидеров… он был убит. Остальные — арестованы. Суд неспешен, но приговоры будут. Некоторые получат долгие сроки. Я с Раном в их числе. Наша сеть продолжит работать, но не в тех объёмах. Мы выйдем рано или поздно, и вернёмся к прежней жизни. Но до тех пор — ты не знаешь наших имён.       Хацуми слушала, и мир вокруг превращался в массивные, тяжёлые блоки, которые постепенно смещались и образовывали новые стены. — Это значит, что я больше не буду связана с вами? — спросила она, и её голос дрогнул так, что в нём проявилась детская растерянность.       Риндо кивнул, но это движение было не облегчением, а словно признанием утраты. — Да, — сказал он. — Для тебя это лучше. Те, кто остался, уйдут в подполье или попадут в тюрьму. Нас это не должно касаться. Ты свободна.       Слово «свободна» прозвучало так, будто его вынули из коробки с вещами и поставили на стол. Хацуми смотрела на него и пыталась осмыслить цену этой свободы. Всё, что она знала, было связано с Риндо: редкие вечера с Риндо, встречи, работа, минуты необходимой невидимой поддержки, которую он в каком-то роде ей давал — так она себе придумала. Свобода означала, что ей не нужно больше подливать яд, не нужно больше оглядываться в суете на случай, если за ней следят. Но это также означало, что он — человек, который прежде всего стал частью её мира, который теперь рушится — может исчезнуть. — Почему ты мне всё это говоришь? — спросила она, потому что в глубине души чувствовала: есть что‑то ещё, не сказанное словом.       Риндо посмотрел на неё. Его взгляд был холодным, но в нём читалась печаль и искренность. — Потому что я хочу, чтобы ты знала правду, — ответил он. — Ты не должна продолжать. Я не хочу, чтобы на тебя давили. Тебе не нужно стоять рядом с этим. И… — он сделал паузу, — и я хочу сделать тебе подарок.       Подарок. Обычно это ассоциируется с чем-то добрым, тёплым, что дарит улыбку. Но сейчас подарок был другим — он был завернут в тяжёлую бумагу решений. — Что ты задумал? — Маленький сюрприз, — ответил он. — Прогулка. Не долго. Просто… свидание, перед тем как всё изменится.       Хацуми неуверенно поднялась. Риндо продолжал молча сидеть и ждать, пока она соберётся. Задавать вопросы больше не хотелось. Сердце било по ушам. Она согласилась, потому что не было выбора. Так она думала. Как в их первую встречу. Они вышли из дома, холодный вечер вонзил свои иглы в лёгкие, но внутри автомобиля было тепло. Риндо включил двигатель и тронулся в неизвестном направлении, по улицам, которые Хацуми знала уже наизусть.       Дорога заняла дольше времени, чем она ожидала. Риндо ехал тихо, совсем не той скоростью, с какой он обычно водил. Он сворачивал в маленькие улицы, объездные пути, пока фонари не стали редеть, а шум города не утих. Наконец машина остановилась перед узкой дорогой, ведущей к старому мосту — серый, корявый, с облезлой краской и надписями, от которых было не жарко и не холодно, просто пусто.       Когда они вышли, воздух был резким и влажным. Первые снежинки уже выстилились тонким слоем на холодной земле. Мост стоял в полумраке, и только редкие фонари указывали путь. Риндо взял её за руку и не отпускал. Его прикосновение согревало, и в этом тепле было что‑то, что казалось ей прощением.       Она шла за ним, оглядываясь по сторонам. От моста веяло заброшенностью и одиночеством; это место было идеальным — никто не увидит; никто не вмешается. Страх колол изнутри. Решил избавиться от неё? Они дошли до середины, где ветер был сильнее, а река внизу играла блестящими клеверами света. Риндо остановился, отпустил её руку и отошёл на шаг в сторону. Даже не смотрел на неё. Он молчал и смотрел в сторону, к тому концу моста, где туман сгущался, как если бы держал там секрет.       И тогда Хацуми увидела силуэт. Сначала это была тёмная точка среди голубой гари — фигура, стоящая статично, как вывеска на ветру. Сердце её пропустило удар. Внутри что‑то дернулось, что‑то знакомое и давнее — и страх, и притяжение. Она вспомнила слово, брошенное ею во сне: имя, что высвободилось из глубины и упало, как камень в колодец — «Хару».       Фигура начала приближаться. Чем ближе, тем отчетливее становились очертания. Его лицо было бледное, но взгляд — острый и внимательный. Когда он остановился на другой стороне туннеля под мостом, между ними образовалось неясное напряжение — как если бы две линии каркаса судьбы вдруг пересеклись.       Риндо отошёл к машине, скрестил руки на груди и опёрся на капот. В его глазах появилось легкое, почти невесомое сожаление. Хару смотрел на неё, и в его взгляде не было напора. Он выглядел уравновешенным, как человек, который прошёл через раздумья и пришёл к той спокойной решимости, что принимают те, кто долго ждал.       Хацуми слушала, и в её ушах звенела тишина. Ветер срывал с опор старые листы и швырял их в воду. Прошло минут десять, которые растянулись, будто целая вечность. Никто не делал резких движений. Позади них город всё ещё шумел, но этот шум был как эхо удалённой бури. Хацуми вспомнила ночи, когда она боялась своего одиночества; она вспомнила руки Риндо, которые согревали её. Но о Хару она не забывала. Рука машинально коснулась серьги. Где‑то в её груди сосуществуют два мира параллельно, и выбрать один из них — значит предать другой. Хацуми сморщилась.       На глаза накатили крупные капельки слёз. Она оказалась меж двух берегов. На одном был он: отрешенный, спокойный и холодный Рин, позволяющий просто забываться время от времени. На второй — Хару, бурлящий своими эмоциями, что так усердно старался скрыть, который так тщательно запоминал множество деталей; с которым была родственная связь, но который сам принял решение отстраниться от неё.       А между ними она, Хацуми, запутавшийся во всём ребёнок, в котором убили детство, и ему пришлось повзрослеть слишком рано.       Оба смотрели на неё.       Риндо только пожал плечами, прекрасно всё понимал. Специально ведь привёл её сюда, знал, чем может обернуться. Да и не слепой, слышал каждое её слово, догадывался, но упорно закрывал на всё глаза. Дверь машины захлопнулась, а звук мотора постепенно затихал. Он уехал. Они остались вдвоём. По разные стороны тоннеля в сумраке февральского холода.       Хацуми не двигалась. Страшно, наверное, было. Обняла себя одной рукой, пальцами второй оттягивая мочку уха. Жест, который стал привычкой, напоминанием о нём.       Словно гром среди ясного неба. Как неожиданный и нежеланный гость на пороге дома.       Он развернулся на пятках, что собранные в хвост волосы взметнулись ненадолго, падая на плечо. И пошёл, как ни в чем не бывало.       Её сердце отсчитывало гулкими ударами его широкие шаги. Один, два, три… Даже не замедлился. Напряжённо поднятые плечи, которые она провожала взглядом, вызывали волну мурашек по спине девушки.       Четыре, пять, шесть.

      «Обернись… пожалуйста, Хару»

      Хару.       Не Санзу, не Акаши, даже не Харучиё.       Хару.       Остановился.       Хвост снова легко взлетел, когда он повернул голову, и плавно опустился на плечо, едва касаясь шеи. Непонимание и секундное замешательство застыли в его зеленоватых глазах.              Дежавю.       Несколько мгновений замешательства. Она не верила, что он её послушал. Не верила, что у неё есть шанс всё исправить. Просто, блять, не верила. Руки дрожали. Она боялась, что снова упустит его. Чувство предательства внутри выедало её сердце кислотой. Противная девчонка.              Но он не уходил. Словно ждал чего–то. Наверняка ждал.              Её ноги сами поплелись в его сторону. Один, два шага. Ускорилась, перешла на бег. Пока не врезалась щекой в его холодную форму. Такую жёсткую, колющую кожу. Руки крепко обнимали его спину, сжимая до невозможности.              Он не шелохнулся сначала. То, что стучало, уже не стучит. Сморщился даже с отвращением на какое–то время. И не понятно, с отвращением к себе или… к ней?              — Хару… Прости меня… за то, что я испугалась тогда, — поток её несвязных мыслей бил по сознанию и слуху. Но среди всего он слышал только одно — имя. Со всхлипом, она сжала его сильнее. — Хару, я не хочу, чтобы ты снова пропадал.              — Скажи ещё раз, — слегка охрипшим голосом выдавил он, всё ещё глядя куда–то вперёд. Кулаки всё ещё сжаты, он не решался обнять её в ответ, как когда–то давно.              — Что? — она не отпускала, продолжая утыкаться носом в плечо. И тот самый парфюм с нотками цитруса, который она всегда ловила в Риндо, был сейчас по–настоящему родным.              — Позови меня ещё раз по имени, — его голос всё же дрогнул. Ком в горле перекрыл воздух. Глаза защипало отчего–то, хотя плакать не хотелось.              — Хару. Не оставляй меня больше.              Стена рухнула. Руки дрожали, но поднялись, чтобы прижать её голову к своей груди и зарыться пальцами в волосы. Рыжие локоны, которые так въелись в его память и ни на секунду не выходили из головы, приятно щекотали щеки.              Он глубоко втянул воздух, закрывая глаза.       Не оставит.       Четыре камеры забились в груди в бешеном ритме. И у каждой было её имя — Хацуми.