Долг платежом красен.

Проклятая зима. Нынче морозы настолько сильные, что окна не то что инеем покрываются, а белеют полностью, будто в латы снежные облачаются, что даже к лету вряд ли растаять могут. Однако ж, не всех в Снежной настигнуть может смерть от переохлаждения. Топят в его апартаментах просто отменно. Причëм настолько, что однажды одно из оконных стëкол не выдержало и треснуло к чертям. Убытки были не столь значительными, коими их воображал Панталоне. И хорошо. Жадности его предела нет — знает даже младенец. Берëт и берëт, присваивает, овладевает и не разбирает, люди то или товар. И что за люди — тоже не разбирает. Лукавая фирменная улыбка, как добровольно вшитая маска, через которую только избранные видеть его хотя бы самую малость настоящих чувств способны. С его дозволения, конечно же. Но стать этим избранным почти что невозможно. Почти. Доктор и есть единственный процент из всего населения, соответствующий этому критерию. Причëм охотно этим пользуется. Приходит раз в несколько месяцев, нет, вламывается к нему в покои, шумит ужасно, мору клянчит, а после с щенячьей радостью удаляется с выписанным чеком. Мудак. Одно лишь слово о нëм на языке у банкира вертится, да сказать он его не может. Иль Дотторе и без намëков это известно. А Панталоне репутацию себе портить не хочет. Вот так и случается уже на протяжении второго года. Пора бы и изменения вносить. К нему он входит без стука. Так мало того, ещë и в момент чрезвычайной занятости Девятого. Он только-только вернулся с последней за день встречи, измотанный и донельзя уставший, но вынужденный разгребать сейчас кипы бумаг, сортировать их. Доктор, ещë с порога окликнув его по имени, с лëгкостью бабочки порхает к столу, за коим сидел его финансист. — А вот и я, золотко, скучали по мне? До смешного вдохновлëнно улыбается, обнажая все тридцать два клыка. «Золотко» молчит, будто и не видит гостя. Второй обходит его, оказываясь сзади, и для привлечения внимания кладëт ладони на плечи брюнета, скрытые тëмным пиджаком и водолазкой. Наклоняется к самому уху, отвратительно долго тянет гласные. — Лоне-е-е, я здесь. Угадаете, зачем? А? А? Развеселëнный медик и не видит под своей тупой птичьей маской, с какой злостью сжимает Лоне в руках своих отчëт. Ухоженных, увешанных кольцами руках. Эта злость – сожаление избалованного предвестника о том, что он не может контролировать инфантильность своего коллеги сейчас. Не за что ухватиться, нужна почва для унижений. — Ну, мой дорогой Лоне? Есть какие-нибудь мысли? Могу дать подсказку. Доктор тут же замолкает, выжидая ответа, ведь знает, что его слышали ещë с первого раза. Банкир откладывает бумажки в сторону и с той же привычной улыбкою ему спокойно отвечает в два слова. – Захлопните пасть. Учëный, не скрывая своего удивления, охает и вскидывает брови. Тут же губы его тронула хитрая улыбка. — Что? Что я слышу? Доктор не отстраняется, остаëтся на месте, не убирая рук с чужих плеч. Реакцию Панталоне оказал молниеносную, учитывая ещë и его усталость. Поднял руку, проводя ею по щеке сумеровца, и тут же грубо схватил за подбородок, впиваясь пальцами хладнокровно в область под скулами, которую маска скрыть не сумела. – Я не повторяю дважды. Доктор, до этого ахнувший от удивления, молчал в тряпочку, выжидая дальнейшего развития событий. Девятый в свою очередь действовал и говорил холодно, прямо. С другим человеком он бы себе такого не позволил, но этот хам должен знать своë чëртово место. Однако, вдруг его тон смягчается, становится снисходительнее. – Но для вас, так и быть, сделаю исключение. Хватки он не ослабил, даже не задумался об этом. Точно останутся какие-нибудь следы. – Заткните пасть. Иль Дотторе. — Как будто вы вправе мне указывать! Учëный не переставал забавляться этой ситуацией, не осознавая, насколько с ним серьëзен Панталоне. Но следующая фраза в миг остановила этот порыв. – Вполне. И прекратить финансирование тоже. — На каком ещë основании?. Под птичьим аксессуаром не видно, но учëный от такого сильного заявления скромного банкира самую малость был в шоке. – Вы хотя бы помните цель своих исследований? Богач поворачивает голову на Дотторе, впиваясь глазами в его безвкусную маску. – Я сомневаюсь, что да, ибо на протяжении полугода ваши исследования не продвинулись ни на дюйм, Иль Дотторе. Об этом я прекрасно осведомлён. Пока вы веселитесь изучением ваших неуловимых аранар, я терплю постоянные убытки. А долг вы возвращать, я смотрю, не спешите, я правильно понимаю? С этими словами Панталоне уже отпустил доктора, вставая из-за стола. Сумеровец недоумëнно всплеснул руками. — Что вы! Конечно я всë вам верну! – Вы обещаете мне это, как минимум, в пятый раз. Подходит близко, почти соприкасаясь носами, захватывает уже шею вместо лица, без смятения перекрывая доступ к кислороду. – Признаться честно, я не до конца вас понимаю. Девятый говорит в том же размеренном тоне, спокойно. Второй ладонью он касается плеча доктора и медленно опускает еë к торсу. – В чëм конкретно дело. По моим сведениям, вы не тратите -всех- моих пожертвований на свои эксперименты, но всë равно приходите ко мне. В чëм же загвоздка, Дотторе? Вы стали ещë более жадным, чем я? Экономным? Ответьте и, возможно, я сжалюсь над вами. В глазах плывут цветные пятна, сплетаются в узоры, темнеют, вспыхивают, словно калейдоскоп, заставляя метаться от одной эмоции к другой. Доктор только закусывает губу, даже не чувствуя проступивших на ней капель крови, что-то буркает себе под нос, но не отвечает. – Простите, я не расслышал. Громче. Рука в холодных перстнях сдавливает горло сильнее. Только тогда учëный осмеливается схватить еë в попытке отстранить от себя. По крайней мере, так показалось Панталоне, но каково было его удивление, когда Дотторе так ничего и не сделал, только обхватив пальцами обеих рук его запястье. — Ах, Лоне. Неужели не очевидно? Вот же поганец. Пытается сбить с толку, отвести подозрения да и оставить ьез ответа. Но Лоне ведь не дурак, всех читает как книжку открытую, любой слог способен разобрать, так ещë и переписать на свой лад. – Ответьте на мой вопрос. — Панталоне, проверка пульса путём давления непосредственно на артерию искажает результат. Ещë одна попытка отвлечь внимание, не самая удачная, вдобавок приправленная таким идиотским и мерзким смехом, как на последнем издыхании. Хотя, смотря по ситуации, почему «как»? – Нравится вам меня выводить. Он прав. Чëрт возьми, прав. Будто с языка снял, по взгляду прочитал, хотя маска всë ещë на нëм. Неужто Доктор и правда так предсказуем? Жаль, а ведь он всегда был твëрдо убеждëн в том, что ни одному человеку его не понять. Но нашëлся и на него тот самый процент из всего населения Тейвата, способный так легко предугадывать его действия и мысли. Так и не получив ясного ответа, Панталоне вдруг кивнул, будто своим мыслям. – Что ж. Я вас понял. С этими словами финансист ослабил хватку и тут же убрал руку, отстранившись от учëного и демонстративно еë отряхивая. Тот в свою очередь с обидой и изумлением на него глядит сквозь маску, безмолвно вопрошая: «Почему мы остановились?» – Вас интересую непосредственно я, верно? Панталоне чуть щурит лиловые глаза, выпытывая ответ. Для большего эффекта он медленно подходит ко Второму, кладëт обе руки на плечи, методично перебирая по ним пальцами. – Люди называют это «симпатией»? Влюблëнностью? Выдерживает паузу в несколько секунд, растягивая зрительный контакт, и вдруг меняет тему. Путает. – До чего же вы смешон, Иль Дотторе. И поведение ваше, пока вы со мной рядом, и речь, мгновенно меняющиеся, всë меня веселит. Вся ваша инфантильность. Даже сейчас. И ведь наверняка этому есть причина... Вдруг резким движением руки он снимает с Дотторе маску, а затем бережно откладывает на свой рабочий стол. Той же рукой как и в первый раз берëт своего должника за подбородок. – Но от возвращения долга это вас всë равно не спасëт. Разве что если вы не придумаете способа не платить задолженные несколько миллионов Учёный чувствует, как медленно начинает задыхаться, рыбой на суше открывает рот. Но говорить он, как ни странно, всë ещë способен. — О, мой драгоценный, у меня достаточно идей на этот счëт. И я немедленно бы приступил к их реализации… — Будь у вас совесть? Банкир заканчивает мысль за него, провоцирующе выгибая бровь, ухмыляясь, но с таким холодом, что мурашки по спине бегут. Сумеровец тактично пропускает мимо ушей эту колкость. — Я могу предложить в качестве компенсации что угодно, только скажите. Банкир многозначительно щурится, склонив голову вбок. – И что же вы можете мне дать заместо денег, но такое же дорогое? Второй кокетливо наматывает прядь на палец, уводя глаза в сторону. — Что насчёт оплаты натурой? – Хотите сказать, что раз вы — совершенное существо, то, стало быть, и в постели тоже? Тешите своë самолюбие? Как эгоистично, доктор. Дотторе округляет гранатовые глаза, не ждавший такой прямолинейности Девятого, пока тот надменно ухмылялся. А затем смеëтся, громко так, с сипением, словно вот-вот задохнëтся. — Ай-яй, обидно. Так вы согласны? – Не разочаруйте меня. Целует. Требовательно, властно, горячо. Без тени смущения исследует языком чужой рот, каждый милиметр. Былое утомление от бумажной работы чудом испарилось, чего он даже не заметил, серьëзно заинтересованный в новом "контракте". А Второй от натиска опирается руками на стол, что был позади него, но не сопротивляется. Рука банкира, скользнувшая на его торс, забралась под рубашку, под которой, как выяснилось, ничего больше и не было, кроме портупеи. Чëрная, блестящая, она контрастировала с болезненно-бледной кожей. Красиво. Вдруг убрав из-под ткани руку, пальцами брюнет за ремень этот тянет, прижимая к себе и не давая лечь на стол. – Вы надели еë для меня? Неужели планировали всë заранее? Я польщëн, доктор Сумеровец сдавленно хихикает, что получается больше нервно, чем ехидно. — Не недооценивайте моей интуиции, Лоне, я же как-никак гениальный учëный Финансист дëргает бровями в гримасе «ах, так вот в чëм дело» и наклоняется к уху мужчины напротив, переходя на шëпот, негромко, надменно усмехается, словно кошка с мышью играется. – Или же вы всего-навсего шлюха. С этими словами он вдруг отпустил ремень портупеи, от чего застанный врасплох доктор вскрикнул и упал спиной на стол, распластавшись по нему. — Как грубо. Я бы себе такого не позволил… – О, зная вас, я смею предположить, что вы бы не церемонились и сразу проломили партнёру череп. Верно? Наклоняется, почти прижимаясь всем телом, зарывается рукой в волосы и с несвойственной себе наглостью ерошит их, хихикая с сомкнутыми губами, на что Дотторе только морщится, но отстраниться не пытается. — А у вас есть сомнения? – Нет-нет, что вы. Учëный фыркает, подозревающе щурясь. — До чего же вы загадочен с этими своими паузами длиною в вечность, Лоне – Наблюдать за вашими догадками о моих замыслах в таком молчании — высшая степень удовольствия. Секунда — он вновь шепчет на ухо, обдавая горячим дыханием. Оно размеренное в отличии от Дотторе, что невольно вжимается в стол в попытке отстраниться, отворачивает голову, побуждая богача воздержаться от продолжения мысли и переключиться на другую. – О, ну что же вы от меня прячетесь, доктор. Сами ведь предложили эту авантюру. Упомянутый предвестник лишь неопределëнно хмыкает, осознавая, что и правда сам себя загнал в эту ловушку. И ему эти шуточки с оплатой телом аукнутся прямо сейчас. Стоит об этом подумать, как аристократичные пальцы вновь возвращаются на торс, уделяют особое внимание груди, поглаживая и иногда еë сжимая. Ещë в первые секунды Второй силится застонать, но ему того не дозволяют, вновь накрывая губы поцелуем. Он приобретает вкус крови, который до этого не так был ощутим, будоражит обоих. Панталоне, правда, эмоции свои маскирует умело, пока Дотторе открыто заявляет о них. В большинстве случаев он это делает громко, как, в прочем, и сейчас. Учëный прикрывает глаза, стонет прямо в губы, но начальная громкость в итоге приглушается, хватается панически за плечи, царапает их. Неожиданное, заставившее доктора раскрыть своих себя через один непонимающий взгляд — то, что Лоне вдруг убрал ладонь с груди и отстранился, переводя дыхание и медленно облизывая губы. Затем он той же рукой с чарующей грацией поправляет сползшие на нос очки. Теперь его очередь кокетничать и тем выводить на эмоции. Его любимое, почти что хобби. О, наблюдать за мимикой людей в смятении, гневе, печали для него было роскошью в постоянном доступе. Но с доктором такое проворачивать никогда не удавалось, а потому сейчас рассматривать его звериный оскал, сменяемый мягкой улыбкой на мгновение, быстрое моргание рубиновых глаз было сравнимо с высшей наградой самой Селестии, гораздо получше какого-то там глаза бога. – Как вы импульсивно, однако, целуетесь. Неужели я у вас первый? Сумеровец восстанавливает всë это время дыхание, жадно глотая ртом воздух. Затем он саркастично цыкает и вновь мерзко скалится, пародируя улыбку, наверное, самого Панталоне. — Только не зазнавайтесь уж сильно – Не переживайте, с хвастливостью у меня проблем нет Загадочно брюнет хихикает, возвращаясь в исходное положение и якобы случайно ставя колено меж ног должника. О, нет, своим принципам он не изменяет даже в такой интимной обстановке. Манипулировать эмоциональными людьми — ещë одно его хобби, вытекающее из вышеописанного. Ах, Лоне и подумать не мог, насколько доктору к лицу эта эмоция — смущение. Тот растерянно округляет глаза, но тут же себя одëргивает, вновь хмурится. Милейшее зрелище. Очарованный этим видом банкир вновь его целует, но уже не в губы, ниже, в шею. Учëный восторженно вздыхает и тут же расслабляется, прикрыв глаза, забывается неожиданно быстро и легко. Хотелось остаться с этим ощущением, наслаждаться вечно да так и умереть в этой неясной эйфории, нежной и новой. Из забвения его выводит вдруг треск ткани и звон чего-то. Рубашка. Наигравшись поцелуями, богач отстранился и потянул за одну из пуговиц слишком сильно, отчего все они оторвались от ткани, разлетевшись в стороны. Девятый удивлëнно ойкает, будто и правда такого не ожидал, но сразу затем смеëтся. Смех его похож на ручей, журчащий, переливающийся и гармоничный. Это сигнал к очередной колкости. Не одному же ему тут хохотать. — Как это на вас не похоже, господин банкир, такие ведь растраты! А вы мне казались более экономным. Сердце финансов Снежной, а такой расточительный… Панталоне мгновенно смолкает, в потрясении вскинув брови, а затем щурится, сверля ледяным взглядом. Тут же вдруг вжимает колено в паховую область доктора, наклоняясь к самому его лицу. – Не смейте ставить под сомнения мой уровень финансовой грамотности. Его это задело, причëм ощутимо сильно. Это же надо было так угадать! Внутренне Дотторе уж было обрадовался, но от внезапного давления на причинное место тут же ахнул, хотя изначально планировал посмеяться. Чëрт бы его побрал. — Больно вы весëлым выглядели, господин Девятый, мне аж испортить вам настроение захотелось Снова хихикает, показывает язык и этим дразнит. Вырвать бы его с корнем да на полочку в банке с формалином поставить. Или кулон сделать, за пазухой как талисман потом носить. Может даже съесть. Но ни в коем случае не продать. Нет, нет, нет, с этим необработанным алмазом, самым дорогим по его мнению, Панталоне не посмеет расстаться, даже если драгоценность эта ему поддаваться не хочет и язвой уже в печëнках засела. – Будете мне его и дальше портить и я потребую возвращения долга наличными с процентами. Не забывайте, на чьих средствах держатся все ваши исследования Улыбается он мягко вне зависимости от ситуации. Сейчас можно ошибочно подумать, что он этой улыбкой запугивает, но с доктором всë немного иначе. С ним он ею заигрывает, провоцирует. И Дотторе на эти провокации слепо ведётся. Уж было порывается открыть рот для новой едкой шутки, но ему этого не позволяют вдруг припавшие к открытой груди губы брюнета. Сначала он вплетает пальцы в тëмные локоны, но затем почти сразу опускает их на плечи, сжимая до синяков. Учëный сам не мог объяснить причину своей чувствительности, а у банкира ответ лежал на поверхности. Влюблëн, безумно влюблëн. И как бы не пытался он это скрыть, но всë равно об этом предмет обожания узнает. А сам доктор — нет. Тишина в помещении прерывается только томными вздохами последнего, смешанными с рычанием. Панталоне же на мгновение отстраняется от уже покрытой кое-где красными отметинами кожи и, подняв глаза, шепчет. –К тому же, с вашим-то бюстом это рано или поздно должно было произойти. В голосе звучит еле уловимое восхищение, мгновенно подтверждающееся чередой ласковых поцелуев от торса до ключиц и шеи. – Великолепной грудью одарила вас природа, доктор. — Оставьте свою лесть для других, я на неë не ведусь… – Лесть? Не знал, что вы и от меня подвоха ждать можете. — От вас — в первую очередь. Банкир неопределëнно щурится, вновь притихая, будто бы океан перед бурей, засьывшей в радужках. Опускает голову обратно на грудь Второго, не отрывая глаз от его лица, улыбается. Но даже для Дотторе сейчас такое выражение не сулит ничего хорошего. В считанные секунды эта теория подкрепляется фактом. Укусом. Учëный болезненно вскрикивает, вздрагивая всем телом и затем в полголоса ругаясь, проклиная Девятого. — Сука. – Вы-то? Ещë какая, мой дорогой Панталоне мягко целует укушенное место вокруг одного из сосков. Вот же кто настоящий извращенец. Доктор откидывает голову назад, хрипло дыша. — Боюсь представить вашу реакцию, когда прелюдия закончится – Ты надо мной издеваешься и специально оттягиваешь время, я угадал? Вдруг переходит на «ты», ибо о приличии мало кто будет думать в такой-то ситуации, когда тебя не просто собираются драть как последнюю шлюху, так ещë и максимально медленно к этому готовятся. Самая настоящая пытка. — Абсолютно верно, прелесть моя Второй морщится от этих приторных обращений, хотя про себя подмечает, что ему это отчасти нравится. Да, бесспорно, он и сам любил так позабавиться, но это было из чистой вредности. А интонация, с которой к нему обращается Девятый, такого провоцирующего озорства не источает. Это самую малость смущало. Настолько, что, вновь запутавшись в собственных мыслях, сумеровец в который раз выпал из реальности, и в полной мере не осознавая, как это было черевато для него. Панталоне его молчаливость и игнорирование начинали действовать на нервы. В таких случаях он предпочитает привлекать внимание действиями. На этот же раз он вдруг отстранился и отошëл от стола, уселся на красный бархатный диван. Обычно на нëм он отдыхал с чашкой крепкого чая, почитывая какую-нибудь книгу, но не сейчас. Он ждëт, когда до его красноглазого девственника дойдёт, что всю инициативу без отдачи он брать на себя не станет. Почти сразу же на его внезапный уход тот реагирует, приподнимаясь на локтях. — Что не так? – Дорогой, неужели ты думал, что я и правда трахну тебя на своëм рабочем столе? — А что? Брезгуешь? – Если только ты обещаешь потом вылизать всë на нëм до последней капли. Учёный затихает, недовольно перед этим рыкнув и оскалившись. А затем всë же встаëт на ноги, направляясь к коллеге. Хотя, судя по возникшей ситуации, коллегами их уже сложно назвать. Более уместно будет «партнëры». — Чтоб тебя… В тот самый момент, когда доктор собирается занять место рядом с банкиром, тот его отталкивает рукой, не дозволяя сесть, сверля бесстрастным взглядом. – Разденься. Я предпочитаю заниматься этим без одежды… Но портупею не снимай Здесь раздражение нарастает. Ну что же за издевательство такое! С ним играются и вертят, как хотят, а он и сделать с этим ничего не в состоянии. А точнее, не пытается. Невольно Дотторе пропускает в голове мысль, что, возможно, всего этого можно было бы избежать, зайди он, например, в другой день. С другой стороны, стоило бы отказываться от такой возможности? Первой на пол падает рубашка, уже не имеющая никакого смысла без пуговиц. Синяя, из плотной ткани, полностью облегающая тело. Панталоне предполагал, что у этого предвестника некие проблемы с выбором одежды по качеству, но масштаба он не мог полностью оценить до этого момента. Затем брюки, в которых, признаться, учëному было тесновато, и что заметил Девятый почти сразу, про себя поразившись его способности так легко возбуждаться. Понятия «легко» и «сложно», однако, у брюнета были свои, редко кому понятные. Бельë да прочие мелочи, кроме серьги-колбы и ремней, тоже вскоре присоединяются к хаосу тканей у ног. — Об этом мы не договаривались, к слову. – Мы не обговорили всех деталей, и это всецело на твоей совести, Иль Дотторе. Упомянутый сглатывает, чувствуя, как краснеет всë его лицо. Затем он вызывающе вскидывает брови, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Финансист молчит, разглядывая его тело, пожирая глазами, а затем вдруг выходит из оцепенения и манит к себе рукой. – Поработай немного сам, драгоценный — Драгоценный? А мне казалось, самое для тебя дорогое это мора. – Не вынуждай меня повторять снова. Банкир позволяет себе грубеть, вдруг немного приподнимаясь на диване, а затем хватая за ремень на теле медика, притянув к себе. Тот, фыркнув, усаживается к нему на колени, глазами впившись в его. Финансист выпытывающе сверлит взглядом в ответ. – Чего же медлишь? Неужто первый раз? — Да как же. Нет, но созерцание твоего недовольства... Завершить мысль ему не дают, хватая за талию и царапая еë острыми ногтями. За прерванную речь Дотторе обиженно шипит на нетерпеливого банкира, щурясь. А тот только хмыкает надменно. – Оставь свои навыки манипуляций для собраний и экспериментов, сейчас игру веду я. От властного тона перевернуло вверх ногами все внутренности, спëрло дыхание. Самое страшное - учëный всерьëз откладывает планы о насмешках и принимается "за работу". Опасаясь того, что этот чрезмерно активный и легковозбудимый человек, не дай бог, вздумает испачкать его брюки, Девятый-таки их приспустил, сначала немного поëжившись от смены температуры. Признаться, не воспользоваться хотя бы слюной для растяжки было не самой хорошей идеей. По крайней мере, для Дотторе точно. Даже не думая себя как-то сдерживать, он громко мычал и жмурил глаза, ведь во-первых сразу принял всю длину, а во-вторых слишком открыто поддавался собственным эмоциям. И, само собой, не сумел подобрать удобного для Панталоне угла толчков. Вероятно, даже зная о боли для себя, он не оставил возможности подпортить настроение партнёру ещë раз. Сначала тот не хотел придавать этому значения, но вскоре стало больнее, пришлось вновь проявить инициативу. Руки, всë ещë лежавшие на талии, вдруг схватили за неë крепче, слегка приподнимая. Меняя положение их обоих, банкир продолжает, уже сам задавая темп. Доктор вдруг вспоминает о приличии и додумывается закрыть рот рукой, но это по правде мало как помогает. Одна ладонь исчезает с бока, переходя на эту самую руку, и отводит ладонь от лица, сжимая крепко запястье. Уже над самым ухом Дотторе слышит тот же шëпот. – Не затыкай себя. Я хочу запечатлеть во всех деталях слышать то, как ты ломаешься. — Я и подумать не мог, что ты такой садист... Теперь уже обе ладони доктора лежат на чужих плечах, и, чтоб отвлечь от дискомфорта внизу, вдруг стаскивают с них пиджак и спешат расстегнуть рубашку, что при дрожи выходит с затруднением. В следующий миг Девятый чувствует болезненный укус в плечо, что заставляет его невнятно что-то промычать и дëрнуться при одном из толчков. Очень удачно. Дотторе вдруг резко отстраняется, откинув голову назад и рвано выдохнув. Неужто Панталоне так легко нашëл точку G? Что же, тогда упустить шанс полюбоваться таким доктором он не вправе. Движения финансиста становятся грубее и резче, глубже. Как следствие, реакция учëного – всë громче и ярче. Однако, позволить себе опуститься до мольб и стонов на весь Заполярный дворец ему не даëт едкий комментарий, брошенный банкиром. – Признаться, мне даже жаль тебя в каком-то смысле. — Неужели? На удивление, этот вопрос звучал даже ровно. – Ты настолько был обделëн человеческим вниманием? Дотторе собирается ответить, но вместо этого срывается на стон, царапая лопатки под своими ладонями. Наблюдать его в таком податливом, гибком состоянии было поистине зрелищем. Вдруг он почти выкрикивает ответ. — Ни разу нет! – Хм, тогда твои бессмысленные визиты ко мне раньше положенного без видимой цели всë ещë остаются загадкой. — Я уже отвечал... насколько ты далëк от истины. – Ты задал мне вопрос, а не ответил. Финансист замедляется, почти не двигая бëдрами, отчего медик тихо скулит, сам порывается возвращать темп, но ему этого не позволили сжатые на талии до безумия красивые руки, от которых и умереть не жалко. — Я скажу, когда мы закончим. Панталоне молчит, неопределённо щурясь, а затем кивает. Он запомнил эти слова. – По рукам. Вдруг брюнет снова меняет угол толчков, сильнее прижав к себе, и сразу продолжает, но с такой скоростью, что Дотторе кажется, будто перед его глазами заплясали звëзды. Он царапал его спину, вовсе забыв, что планировал не шуметь, выкрикивает его имя как мантру. Лоне это больше, чем льстило и он солжëт, если скажет, что ему не нравилось давить на эти чувствительные точки в сознании и на теле доктора, подстраивать под себя. Параллельно с этим он умудрялся говорить, нагнувшись к уху должника. – Тебе не так больно, как ты реагируешь. Неужели на клонах тренировался? Снова для меня одного? Или у тебя с каждым предвестником так? Даже с громадиной Капитано или разрухой Сандроне? Брюнет хмыкает и одна из его рук вплетается в голубые локоны, чем вытягивает из Второго протяжный стон, доводя до крупной дрожи. – Дотторе, ты и правда шлюха. Самая развратная и ненасытная, которую я только встречал. — Нет! Ты, ты, только ты мне важен, чтоб тебя, блядь! Об этих откровениях мужчина ещë долго будет жалеть, краснеть от каждой случайной встречи глазами, рвать на голове волосы в личной лаборатории, но продолжать желать этого тесного контакта. Так Панталоне предполагал, но точно знал, что угадывает верно. Ему удавалось читать доктора легче лëгкого, так что и намекать ему об этой безудержной влюблëнности не нужно было – сам догадался ещë при первом поцелуе. Однако, ему нужно, чтобы Дотторе сказал это прямо. Переступил черту ради него, рискнул потерей гордости перед ним. Это - всего лишь небольшая прихоть, но приносила она незабываемое удовольствие от осознания абсолютной власти над человеком, когда он сознаётся в своих слабостях. Этого Лоне и ждал от него. Он разрушит этот образ всемогущего учëного, докажет обратное и, если захочет, сделает это публично.