Восприятие реальности через язык

      Ганнибал не говорит по-литовски.       Нет никакой конкретной причины, по которой это происходит, просто так получилось. Литовский не так распространен, как английский, а Ганнибал говорит на нескольких языках; даже его собственные мысли в основном на английском, иногда вперемешку с итальянским или французским, потому что так просто случается.       С литовским так не случается.       Мало кто говорит по-литовски, нечасто можно встретить кого-то, кто говорит на нём как на втором языке и не склонен более свободно говорить на другом, на котором Ганнибал обычно говорит так же свободно. Так что литовский язык не звучит.       Нет никакой причины. Просто так получилось.       Конечно, он всё ещё понимает его. Никто не забывает полностью свой родной язык. Это всё равно что кататься на велосипеде или держать в руках нож. Это просто движения рта и придание формы словам. Он просто не делает этого.       Он может читать на литовском, и иногда читает. Но это не частое явление. Многие вещи, с которыми он сталкивается, проще было бы найти на английском языке, чем на литовском.       (А ещё он живёт с Уиллом. А Уилл говорит на трёх языках: английском, немного на кажунском французском и на собачьем. Так что в своём доме на Кубе они говорят по-английски.)       Ганнибал говорит по-английски, по-итальянски, по-французски, по-японски, по-испански, на латыни, по-гречески, по-немецки и, конечно же, по-русски (потому что в детстве в его доме говорили на литовском, а на улицах - на русском). Он владеет таким широким спектром языков, что литовский по большей части остаётся неиспользованным.       (Невысказанным. Неуслышанным.)       Его степень владения английским выше среднего, даже для носителей английского языка. Он не теряется в словах. Он их не забывает. У него нет нужды, запинаясь, прерывать предложение на середине, чтобы просить о подсказке, произнося слово на другом языке в надежде, что кто-то другой тоже говорит на нём.       Он не забывает слов на английском. Он не забывает слов на итальянском. Он никогда не забывает слов на русском языке. Но иногда, когда он читает что-то на литовском (может быть, старый рецепт, если он испытывает чувство ностальгии) (как правило, он не испытывает ностальгии), он понимает, что ему нужно погуглить слово, потому что он его забыл.       Нет никаких причин, по которым он чувствует небольшой укол гордости в груди, когда это происходит. Просто так получается. И, когда это происходит, нет никакой причины, по которой он испытывает ощущение, близкое к облегчению, после перенесённого надоедливого гриппа, когда снова можно свободно дышать. Так просто получается.       Точно так же, как получается, что алгоритм его Youtube постепенно перестаёт показывать ему в рекомендациях «видео с милыми собаками» (любезно предоставленными с лёгкой руки его Уилла, который хочет поделиться с ним всем. И да, в это входит и электронная почта, и даже Youtube аккаунт. Они беглецы, а не пещерные люди – даже если Уилл настаивает на том, чтобы есть нездоровую пищу на диване и оставляет песок на полу, как один из них), потому что Уилл сделал это для себя, потому что:       – Ты перестанешь получать рекомендации видео с собаками и кантри, а я перестану получать рекомендации кулинарных каналов и ABBA – и даже не пытайся это отрицать, я могу слушать, как ты напеваешь Angeleyes, пока принимаешь душ – мы оба выиграем.       И точно так же, как получается, когда раздражающий звук чёртовой птицы из Дуолинго следует за ним из студии, где – предположительно – Уилл практикуется в испанском.       (Предположительно, потому, что испанский Уилла нисколько не улучшился.)       (Однако он научился говорить: «Можно мне погладить вашу собаку?» по-испански, и это, по-видимому, всё, что Уилл считает важным для изучения языка.)       (– Это несправедливо, Ганнибал. Ещё я знаю, как сказать: «Извините, я замужем и люблю своего мужа, так что отвалите.» Хоть немного отдай мне должное.)       Точно так же, как происходит, что Уилл, нервничающий, как и каждый раз, когда он так же взволнован, как и воодушевлён, в ничем не примечательный пятничный день, улыбается и извиняется с самоуничижительным смешком:       – Прости, если я искажаю произношение, но у меня действительно не получается лучше, чем сейчас.       Так же, как получилось, что Уилл держит весь мир Ганнибала в своих ладонях, как верховный Бог, и Ганнибал знает, что он может нежно держать его или разнести на куски всего одним словом, если бы желал этого (поскольку Уилл имеет на это право).       Сердце Ганнибала, как правило, никогда не замирает, никогда не учащается при виде насилия. Но у правил есть исключения. И, когда Уилл открывает рот, нежно удерживая слова Ганнибала в своей руке, сердце Ганнибала подпрыгивает в груди в предвкушении.       И тогда Уилл, с сияющими глазами, розовым румянцем и нежной улыбкой, держит Ганнибала за руку и открывает рот, чтобы сказать с ломаным акцентом, компенсируемым его энтузиазмом и нежным тоном:       – Ганнибал, aš tave myliu.       И...       Ох.       Может быть, всё-таки есть причина, по которой Ганнибал не говорит по-литовски.       Сердце Ганнибала, как правило, не пропускает ни одного удара. Но на этот раз на мгновение оно полностью остановилось, а его зрение на периферии приобрело кошмарный оттенок сепии.       Когда он в последний раз слышал литовский язык?       Он помнит чувство оправдания, и это звучало как кирпичи и камни. Как конструкция зáмка. Большого и крепкого, со множеством комнат и множеством дверей со множеством крепких замков.       (Он помнит звук брошенных ключей, треск ломающегося тонкого льда и падение ключей в холодную реку с литовским названием, которое он забыл.)       Он помнит слова своего дяди, полные ледяного разочарования и острые, как сталь:       – Так значит ты не будешь говорить? Грубо, Ганнибал.       Быстрые, жёсткие, как и акцент его дяди, как щелканье ножей по дереву разделочной доски.       – А грубые, неуважительные, неблагодарные отродья не обедают. Когда я говорю с тобой, я ожидаю, что ты ответишь. Иди в свою комнату, пока хоть немного не научишься уважению.       Он помнит множество безликих голосов, нашёптывающих кошмары посреди ночи, как маленькие крысы, грызущие замёрзшую кожу на пальцах его ног. Он помнит голод и холод, и крыс, и зудящие, старые, потрепанные простыни, не дающие ему спать по ночам.       Он помнит пронизывающий зимний ветер, проникающий через разбитые окна, шепчущий голосом его матери: «Тише, тише, возьми её и спрячься, не издавай ни звука.»       Он помнит запоздалый звук грома над его головой, ревущий с той же интонацией, что и голос его отца, когда он проклинал.       (Был ли это раскат грома в небе? Или это был скрежет половиц под грохотом солдатских шагов? Он не помнит. Он не вспомнит.)       (Но он помнит.)       (Это был гром. Это был гром. Это был гром.)       (Он помнит, как его собственные ногти впились в кожу ладоней, его руки сжались в кулаки, его собственный голос, шепчущий:       – Не волнуйся, это просто гром.)       (Ещё он помнит кислый запах страха, и он пах тухлым мясом.)       Он помнит, как тонкие, нежные, хрупкие пальцы сжимали его руку со всей силой, присущей ребенку. Он помнит волосы цвета пшеницы, ласкаемые солнечным светом, аромат невинности, так похожий на маргаритки и одуванчики. Он помнит, но не последние слова, которые он слышал на литовском, а кое-чьи последние слова.       – Ганнибал, aš tave myliu.       Ганнибал помнит.       Не «Ганнибал, я голодна». Не «Ганнибал, мне холодно». Не «Ганнибал, мне страшно». Но «Ганнибал, aš tave myliu.»       Он помнит тепло сытого живота, тревогу из-за того, что не нашёл волос пшеничного цвета. Он помнит кровь. Он помнит холодное рагу. Он помнит маленькие зубы, скрытые в испражнениях. Он помнит кислый вкус рвоты, которую он отказывался выпускать из своего тела. Он помнит жгучие струйки слёз, бегущие по его щекам. Он помнит мясо.       Он помнит:       – Ганнибал, aš tave myliu.       Этот момент заканчивается. Как в старом фильме, чёрный экран с белыми выжженными пятнами, который обманом зрения заставляет видеть оттенки синего и оранжевого. Звук прокатывающейся в воздухе пленки. Всё закончилось.       А Уилл всё ещё держит его за руку, сильные пальцы переплетены с его, согревая ладонь. Он тянет Уилла – Уилла с широко раскрытыми глазами, встревоженного, с быстро бегающими зрачками, пытающегося найти хоть какую-то подсказку на лице Ганнибала, бегущего через их совместный зáмок памяти, вышибающего двери, пока не найдет его – к себе, утыкаясь лицом в шею Уилла (волосы Уилла пахнут мятой шампуня Ганнибала, которым он желает пользоваться, даже в то время как Ганнибал настаивает на покупке ему специального шампуня для его локонов; кожа Уилла слегка пахнет жаром, как кубинские ночи), прижимая его к себе, обнимая его, вцепившись в льняную рубашку Уилла так сильно, что он знает – заломы никогда не исчезнут.       – Ганнибал? – столь тихо спрашивает Уилл, одной рукой нежно рисуя круги над клеймом Верджера на его спине, другой рукой обнимая Ганнибала за талию.       Ганнибал прижимает его крепче.       – Ещё раз? – он просит (умоляет? Возможно. Это не первый раз, когда он умоляет Уилла надавить и провернуть пальцы в открытой ране) на плече Уилла (потому что Уилл сделан из плоти, костей и кожи, а не из дыма).       – Ганнибал, – говорит Уилл, удерживая Ганнибала, затем мягче, утыкаясь носом в волосы Ганнибала, – aš tave myliu.       Ганнибал прижимает его крепче (на секунду Ганнибалу кажется, что он может сломать его, потому что Уилл сделан из костей, а кости можно поломать. Но Уилл в ответ сжимает свою собственную хватку, а Уилл сильный. Уилла нелегко сломить. Ганнибал пытался, и Уилл с гордостью носит шрамы, которые показывают, что Ганнибал так и не преуспел).       – Ещё раз, пожалуйста.       Уилл проводит пальцами по волосам Ганнибала (не пшеничного, а пепельного цвета, потому что они потемнели со временем, а затем с годами обесцветились; потому что Ганнибал стал старше; потому что он мужчина, а не ребёнок) и поднимает голову Ганнибала со своего плеча, терпеливо ожидая, когда Ганнибал оторвёт взгляд от мокрого пятна на рубашке Уилла к его горлу; затем к его подбородку, потом к шраму на щеке, дальше к синеве его глаз.       Затем Ганнибал судорожно вздыхает, потому что Уилл сделан из плоти, костей и кожи, а не из дыма; потому что он здесь, согретый жизнью, здоровый и сытый, могущественный, сильный, способный уйти, и всё же добровольно оставшийся с ним.       Улыбка Уилла едва заметна, уголки его губ едва заметно приподнимаются; но его прикосновение к щеке Ганнибала нежное, а взгляд мягок.       – Aš tave myliu, mylimasis, - говорит Уилл, давая ему новый блестящий ключ, чтобы открыть дверь новой общей комнаты.